Дочь свою Елизавету он выдал замуж за камердинера императрицы Алексея Попова, который место Шкурина занял. Но замуж она вышла, будучи уже на сносях, и через месяц дитём разродилась. Поговаривали, что отцом ребёнка Фёдор был; я Дунайку не раз об этом расспрашивал, но он лишь посмеивался: "Мало ли, чего обо мне болтают!". Однако, когда Попов вскорости душу Богу отдал, Фёдор стал жить с его вдовой как со своей женой. Три сына у них родились, но венчаться Елизавета наотрез отказалась - странная она была, говорю вам!..

Напоследок родила она от Фёдора дочь, тоже Елизаветой назвали, и этих родов скончалась. Фёдор погоревал-погоревал - и прилепился к другой вдове, подполковнице Татьяне Ярославовой. И снова они невенчанные жили, хотя и она ему детей родила - сына и дочь.

Так получилось, что общим счетом семерых детей Дунайка воспитывал: пятерых сыновей и двух дочерей. Матушка-императрица незадолго до смерти своей всем им предоставила дворянские права, фамилию нашу и герб. А вслед затем и Фёдор умер; на смертном одре он детей напутствовал: "Живите дружно, как дружно жили мы с братьями, тогда и сам Потемкин нас не сломил".

Гаврила Державин, из наших преображенцев, который после секретарём императрицы был и в сенаторы вышел, на смерть Фёдора стихи написал:

Орел, который над Чесмою

Пред флотом россиян летал,

Внезапну роковой стрелою

Сраженный с высоты упал!..

...А младший наш брат Владимир, отец твой, - обратился Алексей Григорьевич к Григорию Владимировичу, - женился раньше всех, и всех счастливее в браке оказался. Матерью своей Елизаветой Ивановной ты по праву гордиться должен: добра, покладиста, неспесива - о таких-то женах Иван для всех нас мечтал. Любимой фрейлиной матушки-императрицы она была, а ныне об отце твоём в тяжкой хандре его заботится...

***

– Что же, пора о своей женитьбе рассказать; ты уж прости меня, Нинушка, что про матушку твою и тебя говорить стану, - прикоснулся к её плечу граф.

– Ничего, батюшка, мне и самой интересно послушать, - улыбнулась молодая графиня.

– Несмотря на приказ Ивана, я не сразу женился, но, выйдя в отставку, занялся разведением лошадей, - начал рассказывать граф.
– Вначале я об этом не помышлял, однако матушка-императрица прислала мне двух породистых коней, подаренных ей персидским шахом, и выразила сожаление, что столь прекрасных животных не выводят у нас в России. Меня это задело за живое: лошади наши, действительно, плохи были, татарские и кумыцкие - хотя и выносливые, но низкорослые и некрасивые. Решил я за коневодство взяться и скоро к лошадям всею душой проникся. До чего умны они и благородны; какая у них стать, какая резвость; как хозяину своему, не жалея себя, служат - ей-богу, временами казаться стало, что лошади людей превосходят!..

Опытных коневодов я нашёл, и они мне объяснили, что очень было бы хорошо соединить в одной породе арабских скакунов с европейскими упряжными: датскими, голландскими, норфолкскими и мекленбургскими - вот тогда, мол, чудо-лошадь получится!..

Ну, европейских лошадей мы купили, а арабских где взять? Они на вес золота ценились, и турецкий султан строго-настрого запретил их из своих владений вывозить. Если бы не удачная наша война с турками, Бог знает, как бы мы обошлись, однако в ходе неё захвачены нашим войском были двенадцать арабских жеребцов и девять кобыл. Более того, поскольку султан крайнюю нужду в деньгах испытывал, удалось его уговорить продать чистейших кровей арабского жеребца, который для улучшения породы использовался. Шестьдесят тысяч золотых я за этого жеребца заплатил, в то время, как по всей России в год коней продавали всего на двадцать пять тысяч.

Султан охранную грамоту на сего жеребца дал, а везли оного под большим конвоем и с величайшими предосторожностями через Турцию, Венгрию и Польшу. Неблизкий был путь, два года занял, зато доставили коня в целости и сохранности. Чудесный был конь, право слово, чудесный! Крупный, нарядный, светло-серой масти - я его Сметанкой назвал. Дал он за год четырёх сыновей и одну дочь, а после вдруг издох; отчего, не знаю; кто-то говорил, что погода наша не подошла или корм был не тот; кто-то на конюхов вину возлагал.

Но ничего, от детей Сметанки порода продолжилась, и мы своего добились, отменных лошадей вывели - красивых, выносливых, с устойчивым, не тряским ходом; таких можно было и под седло, и в упряжку, и в плуг использовать; одинаково хороши они были на параде и в бою.

Я в Москву лучших из них привёз и здесь, на Донском поле, бег их всем желающим показывал. Народу приходило тысячи; не только самой породе дивились, но и обращению - мои конюхи коней не били: у нас так заведено было, что человек коню не только хозяином, но и другом был, которого конь без битья чувствовал и понимал...

***

– Лошадьми я и теперь занимаюсь, и порода орловских рысаков по России широко распространилась, - тоже ведь память обо мне будет!
– засмеялся Алексей Григорьевич.
– Однако я в сторону от рассказа отошёл; вернусь к делам семейным. Занимаясь разведением лошадей, недосуг мне было невест выбирать, но судьба сама об этом позаботилась. Заехал я как-то к своей старой знакомой Екатерине Демидовой; в былые времена мы с ней близкими друзьями были, после она за Петра Демидова, тайного советника, замуж вышла. Жалуюсь ей в шутку, что вот, мол, жениться мне брат Иван велит, а невесту искать некогда.