Рассказчица потёрла виски пальцами, будто у неё болела голова.

– Серёжа жил с ней в Моране больше года. Потом вернулся с новорожденной Леськой. Моры сами обычно не растят своих детей. Их жизнь не даёт им такой возможности. Когда приходит время, они призывают свою яську, проводят для неё определённые стадии посвящения и забирают с собой. Вот Леськина мать тогда в ноябре и приходила.

– Леся говорила, что яське не обязательно уходить в Моран.

– Теоретически, - усмехнулась тётя Мила.
– А практически - сам знаешь, как сложно ему противиться. Яська мучается здесь. Она не находит себе применения в этом мире. Её душа с лесом. Бывает, конечно, любовь на какое-то время их задерживает, придаёт смысл жизни, даёт ощущение наполненности. Бывает даже, яська выходит замуж, рожает детей, живёт в семье... Но пустота её всё равно настигает, она бросает всё и бежит в Моран.

Я почувствовал на спине колючие мурашки.

– Леся... в Моране?

Тётя Мила молчала.

– Я уже не могу её увидеть?

– Леся ещё здесь, в Юрзовке. Но тебе лучше с ней не встречаться.

– Вот как?

– Да, по нескольким причинам. Во-первых, её посвящение Морану уже началось, и пути назад нет. Во-вторых, я боюсь за её душевное равновесие. Ты снова нарушишь его, а ведь она так тяжело поправлялась. В-третьих...

– Она дома?

– Нет, дома она не живёт.

– А где?

– Ты меня перебил. А я как раз об этом тебе и хотела сказать. В-третьих, и в главных, она сейчас живёт в доме человека, который своей любовью и заботой очень помог ей в эти полгода.

– Она живёт с мужчиной?
– зачем-то уточнил я.

– Да, - тётя Мила прямо посмотрела мне в глаза.
– С Ярославом Панько. Это сын наших соседей (я вспомнил "Тараса Бульбу" и дородную тётку Наталью, а потом и мальчишку, присутствующего на достопамятном совете). Он давно её любит. Только Леська даже погладиться не давалась, а потом и вовсе ... ты случился. Только ты соизволил её принять с условиями. А он любит без условий: зная всю жизнь, что она яська; зная, что она любит другого; зная теперь, что скоро его яська уйдет в Моран. Он её просто любит. И ты к ним не пойдёшь, - резко закончила она.

Потом встала, нервно выплеснула нетронутый нами чай в грядки.

– Уезжай, Митя, прошу тебя. Не мучай девочку. Перетерпится-перелюбится. У тебя их будет ещё много.

– Второй раз я в этом доме и второй раз меня выгоняют, - усмехнулся я.
– Я пойду, Людмила Николаевна.

– Иди-иди, болезный.

Выйдя за двор, я медленно сполз спиной по забору, усевшись прямо на свежепокошенную, еще по майски зелёную траву. Откинув голову назад, я закрыл глаза и подставил лицо уже жаркому полуденному солнцу, когда почувствовал, что кто-то подошёл и сел рядом. Нехотя я повернулся к незваному попутчику. Им оказался Бадаринский дед. Он ничуть не изменился за эти годы, даже одежда, мне кажется, на нём была прежней. Он сел, как и я, опершись спиной и затылком на забор, и лукаво косил в мою сторону зелёным глазом. Я молча отвернулся. Мне было не до расшаркиваний.

– Что-то ты, касатик, совсем потух, - весело констатировал он.
– Можа, сны заморные силы твои сушат? Можа, яську свою пожалел для другого? А ты не жалей. Славка Панько - хороший страж, может, как его отец, потом и главным стать. А может, и в Большой Совете стражей меч держать будет. Это тебе не друг твой Тимка - перекати поле. С бабой своей целлофановой - тьфу! Всё одно - яська себе мужика получше тебя нашла. Надёжней. Сразу надо было с ним и любиться, нечего было по городам скакать, мажоров искать. Доскакалась, что назад вернулась... Род его, конечно, не древний, не княжеский, ты-то его здесь, конечно, перещеголяешь, только, не в обиду тебе будь сказано...

– Дед, что ты несёшь?
– устало осведомился я.

– Весть благую я тебе несу, дурень, - строго сказал дед.
– Ты прислушивайся, да на ус мотай!

– Скажи, где дом этого Панько?

Дед прищурился.

– Вот обалдуй. Разве Милка не запретила тебе туда ходить?

– Дед, мне надо с ней увидеться.

– Сходи лучше к Ксени. У неё для тебя интересная история припасена. А про яську забудь. Никому она не принадлежит, окромя Морана.

– Дед, скажи. Всё равно ведь пойду. У первого встречного дорогу спросить могу, он ведь не знает, что информация секретная.

– Не слушаешь ты меня. Я ведь плохого тебе не желаю.

– А это, случаем, не ты на совете рекомендовал меня за сараями закопать, доброхот?

Дед захихикал:

– Откуда тебе знать, можа жизнь твоя так обернётся, что ты жалеть будешь о моём не принятом и даже не рассмотренном предложении?

– А можа не буду?
– зло буркнул я.

– Будешь, касатик. Уж я-то твою судьбу теперь далеко вижу. А дом младшего Панько - по этой улице через семь дворов. Ну, шагай, не спотыкайся. Как соскучишься - заходи, - дед, кряхтя поднялся и величаво скрылся за калиткой.

* * *

Дом, где теперь жила Леся, был обычным деревянным щитовым строением на три окна, когда-то, - наверное, ещё прежними хозяевами, - покрашенный в зелёный и голубой цвета. Краска давно выгорела, двор зарос бурьяном и неухоженным, дичающим садом. Только за двором трава была скошена, а земля аккуратно пограмажена.

Вторгаясь в чужой дом без приглашения и даже без стука, я не чувствовал ни капли сомнения или неловкости. Я вообще ничего не чувствовал. Я был словно оглушен свалившимися на меня известиями и словно со стороны наблюдал за своими действиями. "Зачем он к ней пошёл?
– недоумевало моё отлетевшее в сторону сознание, взирая на действия заведённой бессознательной куклы.
– Что это решит?"