– Приходи вечерком.

– Девчонки будут?

– Сделаем, если надо.

– Надо.

Девчонки были ничего себе: юные, миленькие, но курицы - просто непроходимые. То есть то, что надо. Накачавшись как следует спиртным, я зацепил одну из них и повёл в спальню, наслаждаясь её глупым хихиканьем и жеманным лепетом. Управился я с ней быстро, сказалось долгое воздержание. И лежал, уткнувшись лицом в диванную подушку, слушая, как шумит в голове хмель.

– Можешь быть свободна, - сказал я ей.

– Дииим?..
– протянула та, недоумевая.

– Иди отсюда, - уточнил я.

Девчонка, фыркая, удалилась.

Боги, что же со мной происходит? Подскажите, направьте, исцелите... Избавьте меня от этих снов. Избавьте меня от чёрной тоски по этой чёртовой море! Что она хочет от меня? Любви? Семьи? Детей? Мои дети будут от некой стихийной сущности живого леса, охраняющей границы Морана на той стороне параллельного мира? Как они будут называться? Яськи - детёныши моры и человека? Охренеть. Я вцепился в подушку пальцами и застонал.

Я согласен на всё. Только бы она вернулась - спала со мной, жила со мной и дышала со мной одним воздухом.

* * *

Решение было принято. И теперь, после того, как я его принял, оставалось самое страшное - реализовать его: сесть в машину и поехать в Юрзовку.

Я купил Лесе широкое кольцо из белого золота - стилизацию старинного растительного орнамента. Оно лежало у меня на столе в своей прозрачной коробочке и с укором взирало оттуда на мою нерешительность. Наконец, в одно чудесное майское утро, настоянное на густом аромате сирени и каштанов, я положил его в карман и позвонил на работу, отпросившись на несколько дней. Мой "Сузуки" весело бежал по трассе, не задумываясь над тем, какие бесы терзают в это время душу хозяина. Мне несколько раз хотелось повернуть назад, бежать, не оглядываясь: "Ведь можно потерпеть ещё немного и всё пройдёт. Я ещё могу выздороветь от этого наваждения. У меня просто не хватило силы воли пройти этот путь". Но ожидание встречи, сознание того, что я через пару часов увижу её лицо, смогу обнять - тянуло мою машину невидимой нитью в Юрзовку, как сам я в детстве тянул на верёвочке игрушечный самосвал. Попробовал бы он сопротивляться!

Возле дома Бадариных я остановился и ещё какое-то время сидел, облокотившись на руль и стараясь унять бешено колотящееся сердце.

Во дворе было всё по-старому. Грядки, цветники, навес у летней кухни, который уже начинали оплетать молодые виноградные лозы, огромные орехи, за которыми прятался всё тот же деревянный резной дом... Всё вроде бы осталось как прежде, но в то же время изменилось. Или, скорее, изменился я. И мой субъективный взгляд уже по-другому воспринимал подзабытые картины.

Из летней кухни доносился перезвон посуды. Я стукнул пару раз в дверь и зашёл. Тётя Мила, видимо, именно этот день выбрала для переезда. Она разбирала коробки с кухонной утварью, утверждая на новых местах кастрюли с поварёшками, которые должны будут летовать здесь до самых последних дней октября. Она подняла глаза и с удивлением на меня посмотрела:

– Митенька?..
– прошептала, узнавая.
– С трудом тебя угадала.

– Здравствуйте, Людмила Николаевна. Я к Лесе.

– К Лесе, значит?
– она опустила глаза, раздумывая.
– Пошли-ка, побалакаем.

Мы вышли под навес и уселись на лавки за большой обеденный стол. Помолчали.

– Зачем тебе Леся? Разве вы не расстались?

"Это наше дело", - подумал я. Но вслух не сказал. Это была её мать, она имела право задавать вопросы.

– Да. То есть, нет. У нас была небольшая размолвка. Но я надеюсь, она позади. Я хочу забрать Лесю.

Тётя Мила задумчиво обводила чайной ложкой рисунок деревянного стола.

– Она очень тяжело пережила эту зиму. У неё была горячка почти месяц после вашего расставания, - она помолчала.
– Потом пришла мора. Забрала её к себе. Она вернулась к нам где-то после новогодних праздников. Худая, бледная, но спокойная. Стала улыбаться. Мы обрадовались. Думали, всё налаживается. Мы ей помогали, Тим приезжает время от времени. Они всегда с братом были очень близки. Ему, правда, не понравилось, что она у моры жила. А потом, когда ещё она сказала... Ему, собственно, никогда не нравилась перспектива её ухода в Моран. Он всегда старался убедить её этого не делать. Но как остановить яську, которую лес позвал?..

Она снова помолчала, вздохнула:

– Ты ведь поэтому от неё отказался? Потому что она яська?

– Всё было не так, - нервно заметил я.
– Скажите, как это получилось? Кто родители Леси?
– пусть тоже отвечает на неудобные вопросы, не всё же мне одному выкручиваться.

Тётя Мила пожала плечами, рассеянно пригладила волосы:

– Я расскажу тебе. Лучше, наверное, ты от меня услышишь, чем от наших деревенских сплетников.

Она встала, сняла с плиты закипевший чайник, налила кипятка в заварник.

– Видишь ли, у нас с Серёжей не было детей, - начала она рассказывать, накрывая на стол и разливая чай. Фразы слетали с губ как-то тяжеловесно, неохотно, глухо падая камнями в придорожную пыль.
– Я долго лечилась. Доктора ничего не обещали. Потом, мне было уже под сорок, сказали, что дальше пытаться не имеет смысла. Я мужу об этом сказать так и не решилась. Вместо этого собрала корзину и пошла в Моран. В общем, я заключила договор с морой. Совершила непозволительное. Но, наверное, простительное. Потому что нет ничего страшнее для женщины, чем нереализоваться в качестве матери. Бабы меня поймут. А вот поймёт ли меня муж? Об этом я боялась даже думать. С другой стороны - когда ещё мора придет за платой? Да и плата эта, может, будет не так уж и страшна? У меня было время для счастья. И я была счастлива: я забеременела, родился наш Тимошенька - хороший, здоровый мальчик, рос и развивался не по дням, а по часам. А через пять лет явилась мора. За Сергеем. Сказала, что счастьем материнским надо делиться, ей тоже, мол, пришла пора...