Зачем-то обтерев нож о куртку, она зажмурилась и полоснула себя по венам на руке. Борозды странных рун стали быстро наполняться чёрной кровью.

– Стану не благословясь, у царя Морана не спросясь, выйду не этими дверьми, выйду подвальным бревном, выйду я мышиной тропой, выйду в дальний восток, там стоит тын, в этом тыну стоит дом, в этом дому стоит печь, в этой печи огонь пылает, век не утихает, сквозь огонь моя дорога пробегает - из двери в двери, из ворот в ворота, во чисто поле, под светел месяц, под часты звёзды...
– Свенка покачиваясь бормотала нужные слова, вцепившись в конскую узду.

... Когда первые из гучей осторожно заглянули за валуны, опасаясь получить смертельный укус от загнанной добычи, они увидели, как в открывшийся чёрный провал между двумя каменными мегалитами уходит женщина, ведущая за собой рыжего коня.

Свенка уже мало что понимала и видела вокруг себя. Кровь утекала слишком быстро. Дойти бы. Она силилась сконцентрировать внимание на серых гулких досках, по которым медленно и тяжело волочила ноги. Всё остальное тонуло в багровом звенящем мареве. Звенело у неё в ушах? Наверное. Главное, не смотреть по сторонам, не двигать головой, иначе закружишься и потеряешь сознание. Не дойдёшь. Тогда всё было зря? Ну нет! Где, бесово отродье, эти доски? Вот эти доски... Доски, доски, доски... Дойти бы. Не встретиться с ними лицом... Когда же они кончатся? О, когда же они кончатся?!

Спустя бесконечность под ногами закрошилась сухая ломкая трава. Свенка позволила себе осторожно приподнять голову и повернуть её. Вокруг по-прежнему плавали красные круги, тошнило и звенело в ушах. Но голову коня у своего лица она разглядела:

– Пожалуйста, - прошептала княгиня.
– Верный, родной, отвези моего сына к людям. Да подарит благословение Сурожь твоему роду и доброго хозяина тебе. Я буду хранить тебя из чертог Маконы. Прощай...

Она отпустила повод и осела на землю. Конь всхрапнул, мотнул несколько раз головой, косясь на хозяйку, а потом лёгкой рысью припустил по проходящей мимо грунтовой дороге.

Через несколько минут над лежащей навзничь княгиней склонился мужчина, пришедший к капищу вместе с гучами. Он не был похож на них, хотя и носил такую же одежду. Длинные светлые волосы он стягивал на затылке в хвост, а лицо его, хоть и бритое, было свободно от татуировок.

– Какая же ты красивая, княгиня, - произнёс он севшим голосом.
– Даже сейчас...

Последний проблеск сознания заставил княгиню открыть помутневшие глаза.

– Ольвик?..
– прошелестели её губы перед тем, как она провалилась в вечную темноту.

Мужчина опустился на колени, закрыл ей глаза и поцеловал в остывающие губы. Потом он тяжело поднялся на ноги и зашагал по дороге в сторону виднеющегося в ноябрьском сумраке посёлка.

* * *

Проснулся я от холода. Солнце уже садилось, и весенний воздух остывал очень быстро. Я попытался встать, чувствуя себя совершенной развалиной. Болело всё - даже те органы, мышцы и части тела, о которых я раньше и не подозревал. Отпрессованные бетономешалкой по имени Ярослав Панько, они скулили и жаловались своему непутёвому хозяину. Кое-как натянув на себя ещё влажные джинсы и футболку и с трудом выбравшись наверх по крутому склону овражка, я потащился в посёлок.

Машина моя по-прежнему стояла у дома Бадариных. Улица была пустынна. Я долго сидел, привалившись к тёплому колесу. Что теперь? Куда теперь? Надо ли вообще что-то делать и куда-то идти? У меня было такое ощущение, что моя жизненная дорога упёрлась - здесь и сегодня - в глухую стену. Вот я и сидел у подножия этой стены, тупо уставившись на носки своих грязных и мокрых кроссовок.

А потом в воображаемой стене скрипнула незаметная ранее калитка и выпустила на деревенскую улицу стайку детей. Сначала мимо меня, буксуя в дорожной пыли, прополз, виляя рулём и натужно кряхтя, велосипед, обвешанный сразу тремя белобрысыми пацанятами. За ним с жалобным нытьём "Теперь мы! Теперь мы! А когда же мы?" протрусили две девчонки лет семи-восьми. А уж следом выступал важный, как петух, щекастый мальчишка того же возраста. Он так же, видимо, вожделел своей очереди кататься, но считал ниже своего достоинства это демонстрировать.

– Эй, пацан!
– окликнул я его хрипло и сам поморщился от звука своего голоса.
– Покажешь, где Ксеня живёт?

Пацан остановился и, сморщив нос, воззрился на меня весьма критично. Одна из девчонок, преследовавших велосипед, оглянулась и подошла к нам.

– Я могу тебя проводить, - сказала она.
– Ксеня моя мама.

Поднатужившись, я после нескольких попыток принял-таки вертикальное положение и направился вслед за своей провожатой. Мы прошли посёлок насквозь и, выйдя за околицу, проследовали к отдельно стоящему над лесной балкой домику. Сдвинув в сторону гардину, приспособленную на распахнутых по случаю хорошей погоды входных дверях от назойливых мух, она просунула голову в сенцы:

– Ма-а-ам! К тебе пришли!

– Сейчас выйдет, - сказала девчонка мне и, заложив руки за спину, стала с интересом меня рассматривать.

– А ты не боишься разговаривать с чужим дядькой и ходить с ним одна по посёлку?
– осведомился я, раздражённый её беззастенчивым вниманием.
– Мама тебе не говорила, что это опасно?

– Почему?

– Разве ты не знаешь сказку про Красную Шапочку?

– А разве ты волк?
– засомневалась девчонка.

– Я-то не волк. Я хороший. Но дядьки бывают разные.