Громкий хохот на несколько секунд заглушил звуки выстрелов и разрывов.

– Так, мужики, - офицер посерьёзнел, - отсюда надо выбираться, не дай Бог, накроет, останемся здесь, и победы не увидим.

– Подъём, бедолаги, хорош курить, - старшина взял в руки автомат, - командуйте, товарищ капитан.

Огонь был не просто плотным, а сплошным, стреляло всё. Из замурованных окон, бойниц, врытых самоходок, из воронок и наспех прорытых окопов летели тысячи смертоносных жал. Остатки некогда непобедимой армии сражались с самоубийственным отчаяньем, словно надеясь на какое-то чудо, которое произойдёт, если они смогут продержаться ещё несколько дней.

Но вместо этого артиллерия обрушивала на их головы десятки тонн снарядов, методично уничтожая всё, что могло послужить даже крохотным участком обороны.

Улицы и площади были густо покрыты ямами, разбитыми зенитками, пушками, танками и телами убитых.

Все понимали, что победа, вот она, рядом, в паре километров. Она изредка проявлялась сквозь клубы дыма огромным куполом, вернее, каркасом этого купола. Знаменитое на весь мир здание называли рейхстаг, но для тысяч солдат и офицеров, измотанных войной, это был дом Победы, это был символ мира, символ начала новой жизни.

– Командир, впереди пулемёт, метров сто до него.
– шепнул Иван.

– Вижу, - Виталий выплюнул попавший в рот кусочек камня, - рассредоточиться!

Бойцы разведроты растворились среди подбитой техники и вывороченных глыб.

Лёжа на спине за метровым каменным обломком, бывшим когда-то стеной, и осматривая в бинокль здание справа, Виталий мысленно перекрестился и прошептал:

– А здесь ни земли, ни воды...

– Что, командир?
– Иван повернулся к ротному.

Из раскуроченного окна дома метрах в двадцати показался ствол автомата.

– Я говорю, ни зем...- капитан резко вскочил и накрыл собой бойца.

Щелчок выстрела растворился в непрекращающемся грохоте боя.

– Мужики, ротного ранили!

– Уносите командира, санитаров сюда!

Это уже кричал старшина.

Как самую большую ценность, бойцы на руках унесли истекающего кровью офицера в подвал и бережно уложили на тут же снятые себя телогрейки.

– Командир, командир, - Иван, не скрывая слёз, стоял на коленях перед Виталием, - ты чего это собрался делать, меня в третий раз спас, я с тобой рассчитаться должен, нельзя тебе умирать.

– Ни земли, ни воды, - с трудом прошептал Виталий.

– Так сейчас найдём, сей секунд!

– Не надо, послушай, - каждое слово капитану давалось с огромным трудом, - обещай, что выполнишь.

"Да ить я тебя сейчас под пень закопаю, ишь, умирать он собрался. Мы тебя не для того спасали, лейтенант, чтобы ты нам псалмы похоронные пел".

– Командир, я всё сделаю, ты только не умри, не первый раз по тебе пули скачут, выдюжишь, - сержант лихорадочно оглядывался: кроме обгоревших стен и бетона не было ничего: ни земли, ни воды.

– Помнишь тот лес, в 41, сможешь найти?

"Ты что несёшь, ась, мать твою в болото под трехрядку".

– Смогу, товарищ капитан, конечно смогу.

Виталий закашлялся, изо рта пошла кровь.

– Найди там озеро, небольшое оно, увидишь, положи на берег....

– Что, - Иван прислонил ухо к самым губам, рукой он открыл нагрудный карман ротного и достал превратившийся в камень комок речных водорослей. Не понимая, зачем он это делает, сержант приложил его к ране своего командира.

– Шнапса бутылку, а то неуважительно получится, обещай...

"Живым вернёшься, не сумлевайся, только верь в это сам, лейтенант. Мы тебя не ради удали бестолковой от немчуры поганой сохранили. Такие, как ты и освободят землю нашу, такие вот молодые лейтенанты, о себе не пекущиеся".

– Верю, - с трудом прошептали окровавленные губы.

– Командир, товарищ капитан!

Но Виталий уже ничего не слышал.

***

А вокруг свирепствовало лето 1945 года. Яркое солнце нагрело хвою, напоившую густым ароматом воздух. Маленькие верткие ящерки весело носились между камнями, а лихой взъерошенный поползень с громким писком елозил по сосне. С тихим шелестом копошились неутомимые муравьи. Природа наслаждалась ярким днём, светом, теплом и жизнью.

На тихой глади небольшого лесного озера, покрытого ряской, медленно покачивалась грязная, залепленная тиной фуражка. Внимательный глаз мог ещё различить просвечивающийся околыш, когда-то бывший зелёным, и выглядывающие сквозь водоросли лучи красной звезды.

На берегу, недалеко от коряги тускло поблескивал потемневший от времени знак "Ворошиловский стрелок". Рядом лежала плотно закупоренная бутылка, на этикетке были уже ставшие привычными за четыре года войны немецкие буквы.

– Вот, шнапс, трофейный, как и было обещано, - тихо прошептал военный в выгоревшей форме, - извините, что так поздно. Ай!