Шрифт:
Моя родная крошка, что ты наделала?
Последние слова:
— Ой, головушка болит!.. Кому-нибудь на ручки!
Не хотела обидеть ни того, ни другого… Прикованные к тебе отец и мать и день и ночь посменно и вместе… Кончались съемки… к тебе…
Потом закатились глазоньки, перекосило ротик, начались судороги и… прощай моя умная, чудная белокурая головка…
Реву, но хочу записать все, что помню, хоть это оставить на память… Судорога нам уже не вернула ни одного словечка, лишь слабое движение ручек на просьбу «обними», видно, что и в бессознании ты хотела успокоить любимых…
Туберкулезный менингит…
Какое страшное и безысходное сочетание слов…
Нигде не забыться… На съемках, дома, на улице… все полно тобою…
Чижик ты мой! Щебетун ты мой дорогой!
— Папочка, ты мне не пой песенок и сказочек не рассказывай, ты мне скажи, отчего ноготки растут.
— Лапонька моя, перестанет болеть головка — все расскажу…
— Нет, ты сейчас расскажи. А из чего они?
Обнял ее и заревел беззвучно…
— Папочка, ты плачешь?
— Нет, смеюсь я, детка…
— А чего смеешься?
— Да вспомнил смешное, деточка моя…
— Что ты вспомнил?
— Как ты смеялась…
Боже мой, что в этой головке делается! Какая идет борьба? Семнадцать дней боролась, не поддавалась болезни. Говорила мало.
— Какая идет борьба?
— Где идет борьба, мамочка, в Москве?
— В Москве, детка!
— А как же дядя Ваня? Позови его сюда. Я хочу его видеть. Ему трудно…
Профессор сказал в прошлый раз:
— Тебе, моя дорогая, не четыре года восемь месяцев, а восемь лет, четыре месяца…
8 мая…
Была страшная гроза, молнии сверкали сильно, гром гремел свирепо… молния рвала небо на части, дождь хлестал, как из ведра.
Дали хлоргидрат… Судороги быстро покинули вместе с жизнью…
В 9 часов 30 минут вечера тебя не стало…
Первая ночь судорог в грозе.
Последняя — в грозе.
А зелень буйная…
А весна властно выпирала из земли жизнь.
Лишь нашу жизнь, всю в тебе сосредоточенную, наш милый ребенок, она непреодолимо тянула к себе.
За что такое проклятье?
Что мы сделали такого?
А тем более, что сделала ты, чтобы так расстаться с жизнью, с нами, мученица…
Знаю…
Всем существом понимаю, сколько смертей приносит с собой каждый новый день.
Один Ленинград ежедневно уносит до 15 тысяч голодных.
Знаю, сколько слез льется ежедневно, ежечасно, какое огромное горе постигло мир, какие судороги сотрясают землю, все знаю…
Вида никому не показываю. Улыбаюсь даже.
Много работаю. Снимаюсь, как и тогда, когда после ночных съемок дежурил у тебя, сменив маму…
25/V
«НАДЕЖДА ДУРОВА»
Театр приехал в Алма-Ату. Сегодня первый спектакль.
Зал переполнен. Местный театр увез с собою все, на сцене пусто. Рабочих нет, мягких вещей нет, мебели нет… Тоже обычная история.
В зале правительство, киноработники и часть рядовых людей, не именитых. Спектакль принимался, как обычно он принимался. И как всегда, большинство пожимало в недоумении плечами по поводу выбора пьесы. Пьеса правильная, но неинтересная.
Смешно, но отмечают Клименко [130] . «Из ничего создает глубокий образ», — сказал Эйзенштейн. И поставил меня лучшим исполнителем в спектакле.
Хоть и приятно, но преувеличено, и роль от этого не стала мне приятнее, желаннее, и несмотря на то, что зритель в общем одобряет исполнение, в рецензии места для меня не найдется.
28/V
…Не хочу играть,
не хочу.
Пусто.
Что-то основное в душе пустое.
130
Имеется в виду спектакль «Надежда Дурова», в котором роль есаула Андрея Клименко исполнял Н. Д. Мордовинов.
Не хочу.
Что мне делать?
Как трус, бегаю от мысли… не в силах прийти ни к какому выводу.
Сознаюсь… малодушно прячусь в кусты, лишь бы не думать.
Не понимаю ничего. Все в тумане. И сцена в тумане. Не в состоянии думать. Устал, измучился, изодрался в клочья.
28/V
«ТРАКТИРЩИЦА»
А играть-то я отвык.
Не хватает голоса. Устаю. Нового ничего не нашел. Играл сегодня по проторенному.
Возбуждение прошло. Волнения первого спектакля позади.