Шрифт:
— Ты ничего не понимаешь. И вообще я делал это не для таких, как ты.
— А для каких?
— Для Северного полюса, которые прислали мне массу благодарностей.
— А ты думаешь, что получил бы их меньше, если бы делал передачу с полной душой и талантом?!
Зритель, получив впечатление о силе и радости от твоего искусства, неизменно переносит эти качества и на тебя — актера-исполнителя. Поверишь ты в свое искусство, его обязательность, поверит и он.
Сумев передать зрителю, сумев уверить его в радости и силе твоей и его, ты делаешь большое дело в эту трудную годину. Как же нужно следить за собой, каким исключительно порядочным должно быть поведение актера и на сцене и вне ее. Как оскорбит недостойное поведение актера на сцене или в жизни, если зритель привык тебя видеть в облике какого-нибудь великого и дорогого его сердцу человека. А вдруг ты-то его и обманешь.
29/I
ЧИМКЕНТ
«ТРАКТИРЩИЦА»
Спектакль «Трактирщица». Играл с большим удовольствием.
Нет, актеру нужна сцена. Киностудия полного удовлетворения дать не может. Популярность — да; останется документ — да; но вырастить роль или актера может по-настоящему только каждодневный тренаж на публике. В большинстве актер кино пользует приобретенное в театре.
Играл с подъемом. Много нашел нового. Роль улеглась. Начал действовать, слушать, решать. Сразу стало приятнее.
Обладать бы таким воображением, чтобы снять с театра покров серости, которым он окутан, выгнать бы скуку и создать бы праздник в искусстве.
Чем шире, красочней, глубже ощущаешь возможность, чем шире и больше дается возможность и перспектива, тем горше осознавать разрыв с действительным положением вещей в театре…
А пока — бороться с театрализацией. С подменой чувств, дабы не разменяться и сохранить «цельность чувств». Играть так интенсивно, как интенсивно работает мысль утопающего. Тогда театр станет событием, тогда он будет необходим, тогда он будет местом больших потрясений.
19/II
АЛМА-АТА
Столько происходит каждый день, что не только записать не успеваешь, но и не успеваешь точно отнестись к тому или другому…
События и происшествия скачут стремительно.
Какая эпоха!
…Красная Армия движется вперед, несмотря ни на что. Так чувствуется, хотя в газетах лишь общие малозначащие фразы.
25/II
Театр вызывает меня в Чимкент на репетиции «Дундича» [122] . Курский, назначенный на роль, заболел сыпняком. А сегодня получил телеграмму, что 23-го скончался. Хотя фабрика обещает выкроить все возможное, чтобы отпустить меня в театр, но уверен, что ничего не получится. Снимаюсь изо дня в день. Как-то легче при такой работе. На душе спокойней. Не стыдно людям в глаза глядеть. Картину наконец начинают гнать. Хотят павильоны закончить до возможности снимать на натуре.
122
Речь идет о спектакле «Олеко Дундич» А. Г. Ржешевского и М. Каца в постановке Ю. А. Завадского.
В роли начал кое-что ощущать. Начинает нащупываться человек. Вот бы поиграть его сначала в театре!
Надо работать… работать…
Люди умирают. Ленинград в катастрофическом положении.
У Люльки второй раз воспаление легких.
Леша притихла и сникла.
Чтобы работать, нужны громадные усилия. И при этом напряжении горишь вполнакала…
Начинаю сдавать. Устаю сильно. Ломаю себя, но усталость дает знать о себе… Голова тупа, сердце пусто… Гнев переходит в неприязнь, как-то скатываешься к безучастью. Надо мобилизовать себя… Надо найти силы и приобрести «второе дыхание». Это, думаю, первая, хотя и затянувшаяся усталость…
Какой разрыв между желанием и силой — возможностью выполнить. И все-таки «с художника спросится».
С чем придем к победе?
Должны прийти достойно, хоть и с потерями…
8/III
За это время:
Снял несколько павильонов. Работа опять вслепую. Преимущество, которым обладает кино перед театром — то, что в кино актер может сейчас же себя увидеть и выправить ошибки, — здесь утрачено совсем. Режиссер не настроен показывать материал, да и фабрика не располагает пленкой.
Репетиции идут в спорах. Съемки в сплошной нервячке. Режиссер, по обыкновению, не знает, что он хочет. А если знает, что хочет, не может объяснить. Будь он актер, восполнил бы показом, но он не актер. Вот и догадывайся, что ему нужно.
«Это надо веселей. Кхм, кхм… А вот это немного надо мрачности и немного восторга. А если ко всему этому вы добавите легкости, смешанной с сознанием советского человека, то получится то, что я требую».
Есть режиссеры, которые не открывали ни одной книжки Станиславского, но у них есть своя терминология, свой язык. Здесь же ни представления, ни языка. Руководится чем-то отвлеченным, непонятным, седьмым чувством, если есть оно у него. Что, к чему, зачем — не важно, это его не интересует принципиально.
— Мне не важно, что вы там подкладываете и куда подкладываете; важно, чтобы это было весело…
И он имеет смелость пренебрежительно высказываться о Станиславском: «Вот внес путаницу в работу!»
Откуда у них такое пренебрежение, такое самомнение?
Кто им дал право?
Видел материал.
Что-то более похожее на дело. Но нет еще свободы от образа. Рожденного и органичного.
Работать!
Говорил с Завадским.
Тема та же.
Сетовал я на то, что не оправдываем мы своих «броней», что живем и действуем вполнакала. Говорил ему о том, что Русь делает чудеса, что русский человек еще раз покрывает себя великой славой гигантского вдохновения, воплощенного в героических делах, не имеющих примера в героизме будней войны. Что любой эпизод из газет — это тема, событие, жизнь, требующая воплощения в искусстве. Это надо полюбить. Быть достойным претворения этого в сценический образ. Этим надо жить, об этом мечтать, говорить, этим вдохновляться и вдохновлять других, об этом надо творить. Мы часто увлекаемся иноземным как экзотикой своего рода (исключаю классику), и не любим своего, а поэтому ничего не сделаем такого, что было бы достойно нашего времени и чтобы мы стали достойны нашего народа.