Поскольку наиболее характерным проявлением уныния является именно склонность к бегству, в самых различных формах, все лекарства, которые прописывает Евагрий, можно свести к одному – терпению. Терпение может полностью исцелить от этой болезни – чрезмерного себялюбия. Ибо терпеть – означает не сдаваться под натиском иррациональных желаний. Максим Исповедник в своих «Сотницах о любви» почти дословно повторяет то, что пишет Евагрий; совершенно справедливо в связи с этим он приводит слова Христа: «Терпением вашим спасайте души ваши» [466] .

Однако это терпение не имеет ничего общего со слепой покорностью, скорее оно представляет собой осознанное ожидание Бога. Ибо выйти из инфернального круга уныния можно только тогда, когда человек способен проломить брешь в темнице собственного «Я», своей безысходной обособленности, чтобы открыться навстречу подлинно личностному существованию для другого, и тем самым открыть своё сердце для подлинной любви – вновь обрести себя самого в даре другому. Но собственное лицо человек открывает для себя лишь во встрече с ипостасным Богом, в Котором заключено и скрыто всё сущее, и поскольку Бог есть любовь, только встреча с Ним может окончательно исцелить от болезненной самости, этой жалкой боязни потеряться в принесении самого себя в дар.

Другие целебные средства, так или иначе, связаны с терпением и тоже ориентированы на непосредственную личную встречу с Богом. Среди них Евагрий называет слёзы, которые смягчают наше сердце, – это «слёзы пред Богом». Отныне человек плачет, уже не скорбя о самом себе, от жалости к себе, но плачет пред Богом, исповедуя ожесточённость своего сердца в надежде избавиться от неё благодатью Божьего милосердия.

Единственный смысл антиррезиса, противостояния козням искусителя состоит в том, чтобы разомкнуть железные оковы собственной замкнутости силой Слова Божия, чтобы вырваться из оков нескончаемого монолога с самим собой к освобождающему диалогу с Богом. В предисловии к «Антиррезису» Евагрий в качестве высочайшего образца приводит самого Христа, Который в пустыне отказался принять ложное обличие земного Мессии, столь изощрённо предложенное Ему искусителем, и явил Своё божественное мессианство, прибегая к Слову Божию.

Для христианина упражнение в смерти состоит в том, чтобы представить в уме последний миг, когда ты неминуемо встретишь Господа лицом к лицу. Ибо все предстанут пред Ним – и тот, кто пламенно ожидал этого часа, и тот, кто всю свою жизнь старался его избежать. «Умирание» состоит в подлинном осознании преходящего характера земного бытия, поскольку всё соотносит с Богом и тем самым не позволяет человеку замкнуться в самом себе.

Если уныние действительно «удушает» [467] личность отъединённостью, можно легко представить себе, что её преодоление ощущается как внезапный «прорыв» к подлинно личностному бытию. На смену смертельному отчаянию и беспомощности вдруг приходит глубокая умиротворённость и неизречённая радость – предвкушение того мира, который Христос обещал апостолам накануне Своих страданий [468] и который Воскресший в пасхальное утро сделал нашей реальностью [469] .

Не так как мир сей якобы даёт, а как может дать только Тот, Кто и является «миром нашим» [470] – вот в некотором роде последний шаг бесконечно малого человека к бесконечно великому Богу. Тогда смертное существо от земли сей утвердит стопы свои в таинственном «месте», которое Евагрий называет «молитвой», «созерцанием» или «познанием» Бога, богословием или «Богомудрием», что в данном случае суть едино. Ибо для Евагрия молитва в глубочайшем смысле есть

собеседование ума с Богом,

нескончаемая доверительная беседа между личностью человека и личностью Бога [471] , выражение безграничной любви к Богу, Отцу нашему [472] , любовь-вожделение, которая не перестаёт расти никогда [473] , и не имеет границ познание, которое в силу бесконечности Познаваемого всегда остаётся радостным неведением [474] .

К тому, кто стремится творить именно такую молитву, в заключительной главе «Слова о молитве» Евагрий обращается со следующими словами:

«Когда предстоя в молитве, ты окажешься превыше всякой другой радости, тогда действительно обретёшь, наконец, молитву» [475]

О созерцателе он не менее парадоксальным образом говорит:

«Монах тот, кто от всех отделясь, со всеми состоит в единении» [476] .

Таких «Монахов» в исконном значении слова, обрётших свою целостность, можно встретить повсюду, и не только в пустыне. Они вышли за пределы своих ложных «Я», разбили оковы самости, этой «вселенской ненавистницы», и обрели самих себя, всех и вся в Боге. Такой «монах» действительно не «от мира сего», но, тем не менее, и не «чужд миру»: он ближе к миру и к своим братьям, чем они сами к себе.

Как бы это ни выглядело парадоксальным, лишь один шаг отделяет уныние от самых высот мистической жизни, «скрытой со Христом в Боге» [477] . Но как нелегко решиться на этот маленький шаг! И никто не может заставить, и многие – увы! – делают его в противоположном направлении – не к жизни, а к внезапной или медленной смерти посреди суеты развлечений мира, лишая себя того единственного опыта, который только и стоит приобрести в этой жизни. Им, может быть, и надо-то было всего лишь часок переждать в молчании.