В этом отношении уныние и духовная жизнь неразлучны. В час уныния умирает «ветхий человек, истлевающий в обольстительных похотях» [457] . «И когда однажды он уже уничтожен, он становится всесожжением Богу» [458] . Тогда и только тогда Он может воскресить «нового человека, созданного по Богу, в правде и святости» [459] . В этом «первом» или «малом воскресении», которое и называется «духовной жизнью», всё движется силой Духа и Единого в Трёх Божества.

Наши экскурсы в мир духовного учения Евагрия, как может показаться, завели далеко в неизведанные и диковинные края. Но это впечатление обманчиво. Уныние, как его представляет Евагрий, – чрезвычайно сложное и противоречивое явление, своего рода перепутье. Оказавшийся здесь должен совершить духовный выбор: либо ступить на путь, который рано или поздно приведёт его к смерти, либо – идти по дороге жизни. Депрессия может знаменовать собой как конец, так и начало подлинной жизни.

Уныние – это порок, страсть, от которой человек в буквальном смысле слова страдает, как и от любой другой болезни души. И как всякая страсть, своими невидимыми корнями она глубоко уходит в «самость» (себялюбие), в болезненную и разрушительную замкнутость в самом себе, которая может принимать тысячи разных обличий и в конце концов убивает в человеке самую способность любить («О, самость, вселенская ненавистница!» – восклицает Евагрий). Свои силы она черпает в иррациональном вожделении, отчуждающее желание которого по самой своей сущности никогда не может быть удовлетворено до конца:

«Ты никогда не утолишь вожделения. Подобно тому, как у гневливых непрестанно и по любому поводу вырабатывается желчь, уже независимо от пищи, которую они принимают, точно так же, у того, кто идёт на поводу своих вожделений, будь то при вкушении пищи или при виде вещей, существенно возрастает вожделение» [460] .

Невозможность удовлетворить эгоистическое вожделение самости объясняется тем, что по самой своей сущности оно противоприродно:

Fecisti nos ad Te, Domine, et inquietum est cor nostrum donec requiescat in Te. («Ты сотворил нас для себя, Господи, и неспокойно сердце наше, доколе не успокоится в Тебе») [461] .

Само естество Бога, для которого был сотворён человек, – любовь; взаимная любовь ипостасей Пресвятой Троицы обретает свою полноту в безусловном принесении себя в дар.

Евагрию наряду с этим хорошо известно желание, направленное к Богу, о котором он тоже говорит как о ненасытном [462] . Однако эта ненасытность совершенно иной природы. Она не связана с бренностью того, что вожделенно и что никогда не в состоянии утолить жажду сердца, а объясняется ограниченностью самого человеческого существа перед лицом Бога. Так, Евагрий пишет:

«Существует ЕДИНОЕ желание, благое и вечное, – желание подлинного познания; и говорят, что оно неотделимо от ума» [463] .

Это желание присуще уму и устремляется к Богу – Fecisti nos ad Te, Domine – оно обретает удовлетворение и блаженство именно в той неудовлетворимости, которая происходит от безмерности самого Бога. И парадоксальным образом Евагрий говорит:

«В ЕДИНСТВЕ (Бога и сотворённого ума)… царствует неизречённый мир, и лишь голые умы вечно насыщаются этой ненасытностью» [464] …

Этот «неизречённый мир» напоминает собой «мирное состояние и неизречённую радость», которые воцаряются в душе после победоносной брани с унынием.

Совершенно иначе обстоит дело с эротическим вожделением. Невозможность испытать удовлетворение, чувство обманутости в своих смутных желаниях неизбежно погружают нас в печаль, а затем порождают чувство разочарованности и опустошённости, за которыми немедленно наступает уныние. Именно поэтому любой «помысел» может послужить поводом к унынию в той мере, в какой все помыслы связаны с «плотскими похотями». Их подлинная природа состоит в «самосозидании» [465] . Не во всём совпадая друг с другом, печаль и уныние до такой степени родственны, что у Евагрия они нередко выступают как взаимозаменяемые понятия.

Однако, в отличие от печали, уныние вызывает одновременное продолжительное возбуждение двух иррациональных частей души: яростной и вожделеющей. Итак, уныние парадоксально: в нём сосуществуют фрустрация и агрессивность. Оно, подобно двуликому Янусу, смотрит назад и вперёд – не довольствуется настоящим и вожделеет будущего. Этим объясняется противоречивый характер его крайних проявлений: апатии и чрезмерной активности. Являя собой смешение и конечный итог в сущности всех страстных «помыслов», оно может быть долговременным и, в конце концов, оборачивается различными формами психической депрессии, которая может привести к самоубийству, этой последней попытке бегства.