Подобно тому, как существует своя иерархия добродетелей, существует иерархия пороков. Что касается уныния, которое представляет собой свершение всех страстей, выносливость в уединении становится важнее всех прочих трудов подвизания.

Иногда даже приходится, как говорит Евагрий [273] , «клин клином вышибать», то есть выбирать наименьшее зло. Разумеется, это возможно, если мы, сами того не осознавая, ещё не поддались унынию. Но древние отцы с нами, и об этом можно спросить у них самих.

Сами по себе отдых, отлучка (прогулка, например) [274] , не возбраняются, но при том условии, что ты остаёшься в уединении.

Ужасна бывает нелепая мания докучать другим рассказами о своих несчастьях, равносильная бегству. Однако отцы-пустынники не возражают против общения с другими людьми, а скорее наоборот. Если бы они охотно не разговаривали с людьми, у нас не было бы и многочисленных собраний их изречений. Даже отшельнику не возбранялось принимать друзей, с которыми он един в своих мыслях [275] . Пагубными считались «духовная нескромность» и склонность к празднословию, когда монах уже был не в состоянии молчать ни о благодати, полученной от Бога, ни о вражьих кознях [276] . Возбранялось также нездоровое панибратство, «обманчивая свобода в обращении», которая подобно знойному южному ветру выжигает подлинную дружбу и всякое доверие.

Можно было бы многое ещё сказать здесь о дружбе монахов, и, прежде всего, в среде пустынников, которые чаще всего были не такими уж неотёсанными, как это иногда может показаться. Евагрий посвящает этой «духовной дружбе» (дружбе во Христе и через Христа, который Сам становится этой Дружбой) самые волнующие строки в своих Схолиях на Притчи [277] .

Его письма – лучшее свидетельство той деликатности, с которой он умел дружить, эта дружба основывалась не столько на «удобопревратных», легко подверженных злу, человеческих привязанностях, сколько на «познании Христа», благодаря которому становишься не только «другом Христа, какими были Иоанн Креститель и апостолы, но через Него – другом других людей и даже святых ангелов». Но вернёмся к нашему предмету.

Исповедь сердца, или открытие помыслов, всегда совершалась в присутствии духовного отца. Ему можно без страха и ложного стыда открыть все тайные брани и духовные опыты, спросить совета или его личного мнения. Приведённый выше отрывок из Жития показывает, с какой деликатностью Евагрий умел выслушать исповедь. Мы увидели также, что он сам, будучи уже весьма почитаемым аввой, обращался за советом и суждением к своему близкому другу.

Эти духовные отцы и матери (и сегодня их во множестве можно встретить на христианском Востоке) не обязательно были священниками; Евагрий всю свою жизнь оставался диаконом. На пять тысяч насельников Нитрийской пустыни и шестьсот наиболее испытанных братьев, живших в непосредственной близости с Евагрием, было всего лишь восемь священников [278] . Большинство выдающихся духовных учителей-пустынников были мирянами почти в современном значении этого слова, поскольку монашество к тому времени ещё не оформилось как религиозный институт.

Духовное отцовство или материнство никак не связаны с местоположением в церковной иерархии, это свободная «харизма», дар, добытый ценой побед и поражений в собственной духовной жизни, это опыт, которому невозможно научиться по книгам.

Это не связано с возрастом: некоторые из «отцов» или «матерей» для того времени были ещё достаточно молоды.

Нередко, особенно на Западе, можно услышать, что сегодня нигде не найти духовных отцов. Но не следует забывать, что в делах благодати не отец порождает сына, а сын – отца. Современному западному человеку существенно недостаёт подлинного духа сыновства, из которого возродится и духовное отцовство. Причину этому объясняет известный отец пустыни, современный коптский монах Матта Эль-Маскин в своём определении духовного отцовства [279] :

«Духовный отец – это, прежде всего, человек, которого ведёт Дух, и который стал послушным орудием в руках Божьих. Именно поэтому он никогда не призовёт своих учеников следовать за ним, поскольку мы все суть ученики единого Учителя-Христа. Он даже не будет пытаться окормлять ученика, ибо он всего лишь человек, а не ангел. Он скорее смиренно последует за ним как слуга, чтобы в случае нужды оказаться полезным тому, кто, как и он, по настоянию Духа, следует по стопам Христа. Чтобы жить так, ему надлежит с ещё большим вниманием, чем ученик, слушать, что именно Дух Божий ждёт от него, ему следует отринуть всё личное в себе. Ученик из его уст не должен услышать ни единого слова простой человеческой премудрости, но лишь Слово Божие».

Полное забвение самого себя отличает истинного духовного отца в христианском значении этого слова от прочих «гуру», которых в избытке можно встретить в наши дни. Такой духовный отец никогда не стремится основать свою «школу». Только те, кто будет духовно близок ему, кто последует за ним, и являются тем «уделом Духа Божия», который ему был дан.

Терпение в келейном уединении – та высшая способность, символический смысл которой заслуживает особого внимания. Большинство людей живёт, разумеется, не в «кельях», а чаще всего в семейном и профессиональном окружении, где они могут почувствовать себя в «тесноте». Молчаливо переносить это без горечи и злопамятства – вот что делает человека «монахом» в изначальном смысле этого слова, то есть единой, цельной, неразделённой личностью.

Однако просто «стиснуть зубы» со временем может стать слишком негативным отношением, которое только усугубит и без того плачевное положение унывающего вместо того, чтобы его освободить от уныния. Лучше занять позитивную жизненную позицию, возвести преграду на пути губительного потока уныния повсюду, где он врывается в нашу жизнь. Евагрий предлагает настоящую стратегию, которая становится правилом жизни:

От уныния врачует постоянство,

делание всякого дела