Рано или поздно любой человек сталкивается с ситуацией, когда всё начинает казаться «уж слишком», будь то в мелких домашних делах или профессиональной деятельности, которые до сих пор не казались трудными, будь то при исполнении совершенно иных «обязанностей». Мы чувствуем себя на последнем издыхании, как человек, который бежит за уходящим поездом и, в конце концов, сдастся. Но кому может прийти в голову, что в этот момент он просто стал добычей уныния?

Иные не без причины нам возразят, что это чувство перегруженности может иметь и объективные основания. Древние отцы прекрасно знали, что такое переутомление, и Евагрий не проявляет в этом отношении ни беспощадного максимализма, ни излишней щепетильности.

Так, совершенно замечательным образом он предостерегает от любых целей, к достижению которых принуждают себя клятвой, поскольку эти крайности чужды самому духу монашества [226] и внушаются Лукавым. В этом он усматривает подлинный смысл монашеского подвига.

За этим предостережением стоит поразительный, на первый взгляд, опыт: враг не только подстрекает нас всё свести к минимуму, но при любом удобном случае склоняет к разрушительному максимализму! Он коварно меняет поле состязания, чтобы предстать рекордсменом в самых возвышенных добродетелях.

Но демону чревоугодия подражает и противоборник истины – демон уныния, внушая терпеливому мысль о самом строгом отшельничестве, призывая стать соревнователем Иоанна Крестителя и початка отшельников – Антония, чтобы, не перенёсши долговременного и выше человеческого отшельничества, бежал подвижник со стыдом, оставив место, а он мог наконец в похвальбу себе сказать «Укрепихся на него» («Я одолел его!») [227] .

Такая проницательность вызывает лишь восхищение: в мире, где, как кажется, всё служит на пользу аскетическим подвигам, Евагрий искусно отличает истинную правду от бесовской лжи. И речь об этом заходит не случайно. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к «Слову о духовном делании», где Евагрий разоблачает бесовские внушения, которые в данный момент могут нанести наибольший вред:

Больным они мешают благодарить Бога за страдания и быть терпеливыми к ухаживающим за ними: ослеплённых склоняют к строгому посту, а отягощённых летами призывают совершать псалмопение стоя [228] .

Позже мы увидим, кому именно Евагрий обязан столь утончённым чувством меры – в этом он выступает истинным наследником лучших монашеских традиций.

О том же искусе чрезмерностью, как нам кажется, речь идёт и в одном изумительном фрагменте, который мы приведём ниже. В нём, не вскрывая глубокие корни уныния, Евагрий указывает на непосредственную причину этого недуга – непосильное напряжение в духовном делании. Прилагаемые усилия и здесь должны иметь меру; так, Иаков, по слову Евагрия, «пася свои стада» днём и ночью [229] , умел не выбиваться из сил.

Из выше приведённых текстов явствует, что в духовной жизни, как нигде более, не следует ограничиваться поверхностными суждениями. Уныние – это зло с очень глубокими корнями, которое искусно скрывает свою подлинную природу. Тогда возникает вопрос, как в данном конкретном случае отличить истинные мотивации от ложных.

Евагрий специально возвращается к этому вопросу в своих письмах. Надёжным критерием в оценке действий человека ему служит намерение, которое обусловливает тот или иной поступок. Иными словами, следует точно знать, благо избирается ради него самого или – как в случае эгоизма ради чего-то постороннего [230] . Эгоизм во всех своих обличьях есть не что иное, как склонность к себялюбию, к той самости, которая является общим корнем всех пороков.

Увы, бесу удалось проникнуть даже внутрь наших намерений и расставить сети «на стезях правых». То есть ему удаётся придать эгоистическую направленность даже самым благим побуждениям. Евагрий предлагает свой выход из этого порочного круга и советует решительно держаться первого благого намерения, поскольку Дух Святой знает, что в борьбе с бесами человек не может сохранить благой помысел не подвергнутым искушению, неиспытанным.

Впрочем, справедливо и обратное. Дурные намерения не устоят при испытании («искушении») их теми неистребимыми «семенами добродетели», которые Бог заронил в самую почву нашего первозданного естества [231] .

В этой своеобразной игре, где «помыслы пресекают и пресекаются, благие пресекают лукавые и в свою очередь пресекаются последними» [232] , развивается свободная человеческая личность.

По своей природе человек добр, «ибо мы не были злыми вначале, поскольку Сеятель – Господь наш – сеял на Своём поле лишь добрые семена» [233] . Из этого доброго семени происходят все «благие порывы», общие для всех людей [234] . Ангелы приходят им на помощь своими добрыми внушениями, в то время как бесы их искушают своими лукавыми наваждениями. Кто одержит победу – зависит от человеческой воли, от нашей изобретательности и целеустремлённости или нерадивости и равнодушия. Итак, свобода воли предполагает личную ответственность. Теперь вернёмся к проявлениям уныния.

Если отшельник сразу же не покинул свою келлию, бес уныния будет вызывать в его душе состояние общей подавленности духа:

Против души, которая под воздействием уныния открывается помыслам, подрывающим её надежду, доказывая, что пустынножительство непомерно сурово, и вообще едва ли кто-то может вынести этот род жития [235] .

И если оно проникает в душу, легко представить, к чему это может привести. Нет ничего удивительного, если в конце концов ставится под сомнение и сам смысл монашеского жития: