Обозы как в воду канули. Сведения доходили реже, в поисках зацепок люди Амааля заходили все дальше и дальше. Когда один из искателей не вернулся, министр велел сворачивать поиски: следовало искать другой выход. И Амааль направился к Юну.

– Мне известна причина, приведшая вас ко мне, господин министр, - встретил его старик, - и я чувствую стыд за то, что не в силах вам помочь. Мой ум и моя изобретательность остались во власти минувших дней, и рядом с молодыми я чувствую себя безнадежно отставшим.

– Не стоит так говорить, господин Юн, ваши мысли и ваши глаза острее, чем у кого бы то ни было в Амшере. Я лишь пришел спросить - быть может, что-то лежит под самым моим носом, а я настолько близорук, что не в состоянии заметить этого сам. Быть может, что я иду по верному следу, но что, если ошибаюсь? Что, если нить красного цвета вовсе не от красного клубка?

Амааль напряженно всмотрелся в морщины напротив. Вот и высказал свое опасение.

– На то, что я вам сейчас скажу, не требуется много ума: почему бы вам самим не убедиться? Проверить, что красное есть красное, а... синее есть синее?

– Сейчас у меня нет ни власти, ни сил, чтобы играться с клубками. Я как тот крюколап, которому хозяин запретил резвиться с пряжей.

Юн заговорщически наклонился:

– А вы покатайте ее, когда хозяин не видит.

"А вы покатайте ее, когда хозяин не видит". Эти слова раз за разом прокручивались перед мысленным взором Амааля. Простой совет одновременно и пугал, и приводил в восторг. Не то, чтобы министр всегда придерживался правил, но сама идея о том, чтобы творить что-то за спиной Его Величества... Однако, следовало признать, что именно король временным отстранением связал придворного по рукам и ногам. Если Амааль хочет найти виновного, у него нет иного выхода, кроме как действовать в обход.

Обращаться к Рахману министр не стал. Отобрал троих верных людей и, не мешкая, покинул Амшер. Пользуясь оставшимися привилегиями, велел открыть ворота, растворился с людьми на мерзлой дороге.

Они двигались весь вечер напролет. На ночь остановились на прохудившемся постоялом дворе, оказались единственными постояльцами. В трактир то и дело просачивались голодные кособокие фигуры, слезливо просили хозяйку накормить в долг. Амааль видел, что здесь и кормить нечем, но хозяйка, замахиваясь на попрошаек, с грохотом выставляла на грязные столешницы щербатые миски с горячей водой и плавающими в ней сухими листьями. Когда уже собирались подниматься наверх, дверь открылась, впуская группу мужчин. Те настороженно уставились на министра и его сопровождающих, притулились в уголке. На всякий случай Амааль выставил наверху дежурных.

С рассветом тронулись дальше. Как бы Амааль не подгонял лошадей, о бдительности не забывал. Крупные селения объезжали стороной, дороги выбирали малоприметные, больших собраний людей сторонились. Один раз дорогу перекрыли. Амааль заметил выставленную охрану из мужиков издалека, но заметили и их. Министр знал, что их ждет - "Если на лошади, значит господин", - поэтому принялся разворачиваться. В их сторону уже бежали, мрачно, насупленно, небыстро - голод отнимал силы, но добраться не успели. Пришлось преодолевать несколько миль стылой грязи, копыта скакунов увязали в земляном болоте, выдергивались с потугой и чавкающим звуком. Под одним из амаалевых спутников шарахнулся конь, едва не наступивший на мертвого, покрытого слизью и листьями кашрика - забрался в поисках жертвы так далеко, что не успел вернуться в убежище. Выставленные острые сучья хватали за одежду, рвали кожу на лице. Амааль обратился к ним с просьбой, но теплого дыхания в ответ не получил - не услышали. Миновали деревню. Быстрого взгляда хватило, чтобы понять - жителей здесь больше не осталось. Из закопченных труб не поднимается дым, кое-где двери нараспашку, пусты огороды и коровники. Крыша и бок одного из больших домов черны от пожара - подожгли напоследок зажиточного соседа. На просеке наткнулись на крестьян: дети, женщины и старики. Взрослых мужчин среди них министр не увидел, но на всякий случай близко не приближался. Однако, и его со спутниками опасались не меньше.

– Не гневайтесь, господин, - просипел старик с кустистыми бровями, - зла не несем, от зла бережемся, Яроку кланяемся. Нет ли у вас чего поесть? Шестой день в пути, оголодали совсем, детей жалко.

Министр обвел взглядом тусклые лица, зацепился за красивого мальчонку, уставившего на страшного путника большие выразительные глаза. Цеплялся худенькими ручками за материны колени. Женщину шатало. С мольбой смотрела, прижав к себе других детей.

– Откуда путь держите? Из какой провинции?

– Из вольных мы. Освобожденные.

– Отчего ж тогда покинули дом?

– Так как нам там оставаться, господин, когда вокруг грабят и насилуют? Отобрали всю скотину, урожай, увели сынков. Только и делали, что приходили, кормились да уходили, а нам и самим есть нечего. Господин, нет ли у вас краюхи хлеба? Детей жалко.

Амааль обернулся к спутникам, те покачали головами: выскакивали наспех, сломя голову помчались Ярок знает куда, малость успокоили животы горячей водицей да снова в путь. Завалящей корочки и то нет. Жадные взгляды пеших перехватили молчаливый диалог. От них отошли.

– Вот что, - откашлялся Амааль, - куда идете?

Но старик, потерявший к всадникам всякий интерес, уже тяжело развернулся, махнул рукой, возобновляя движение. Медленно, тягуче долго процессия свершала первый шаг. Скрипнули колеса на единственной телеге, утонули по колени детские ножки, воткнулась в нутро почвы палка.

– Стойте! Да стойте же!

Министр жестом подозвал одного из своих, отдал указание, обернулся к ждущим вольным.

– Он проводит вас к человеку по имени Карх. Карх даст вам пищу и кров. Делайте все как он скажет. Больше я ничем не могу помочь.