— Нет, я не понимаю, что тут делают все эти туристы?

— Они ждут, Оля, они ждут.

Я снова потрогал руку. Чечевица превратилась почти в вишню, разрезанную пополам, и цвета примерно такого же, и гладкая. И когда я ее трогал, по руке разбегались электрические колючки. И болело, корни проросли глубоко, мясо дергало, и я чувствовал, как грызет локоть и подбирается к плечу.

— Чего они ждут? — спросила мама.

Отец шепнул ей что-то на ухо.

— Да?!

Даже по спине было видно, что мама удивилась.

— Проверенная информация, — сказал отец. — Сегодня утром прибыл фельдъегерь…

Отец посмотрел вверх и бровями подкрепил.

— Думаю, не сегодня-завтра объявят.

— Как интересно! — в голосе мамы послышалась филологическая жадность. — И что… — мама оглянулась, но меня не заметила. — Что они будут делать?

— Не знаю. Что тут делать… Наш, конечно, прислал самолет, но…

— Что но?

Теперь огляделся отец.

— Да ничего. На всех самолета не хватит. И надувных матрацев. Да и на море неспокойно.

Отец замолчал и снова оглянулся. Прошептал:

— Ничего поделать уже нельзя, они разбирают со складов оружие…

Мама немножко подпрыгнула, но отец тут же успокоил:

— Да не беспокойся ты так, это же Куба! Военный мятеж не мешает туристическому сезону! Варадеро будет варадерить при любой погоде.

Но мама, кажется, собиралась беспокоиться, она вскочила, и отец едва успел ее поймать за ремень. Мама дернулась еще раз, но отец придержал ее за плечи и немного придавил в скамейку, чтобы не подпрыгивала.

— Это не опасно? — спросила мама. — Мы тут…

— Да я пошутил, мать! — рассмеялся отец. — Пошутил, не дергайся! Все хорошо. Все под контролем. Все в порядке. И это уж давно не опасно, в двадцать первом веке живем.

Отец стал гладить маму по плечу.

— Кажется, ты дурак, — сказала мама. — Ты дурак и сын твой дурак, у него такие же дурацкие шутки. Угораздило же меня…

Отец поцеловал маму в макушку.

— Одна ты у нас умница-благоразумница! Все-то ты видишь, все-то ты знаешь, все-то ты понимаешь.

И снова поцеловал.

— За это и люблю.

Мама отмахнулась. Отец позвал официанта, велел принести два хот-дога и еще одну бутылку «Cristall».

— Как прошло вчера на кладбище? Удачно?

— Не. Не знаю… Куда-то все кошки подевались. Как будто… сбежали все.

— Надеюсь, тебе не пришлось кормить собак? — сочувственно спросила мама.

Я рано проснулся и вышел из отеля тоже пораньше. То есть как рано, четыре часа дня было, два часа проспал, а мы договаривались в шесть в самом начале набережной увидеться, там, где Прадо упирается в море и памятник, там все сидят, сняв кеды и пошевеливая пальцами.

Я вышел пораньше, а лифт не работал, как и раньше. И служебный не работал, и никаких предупреждающих табличек на лифтах не висело. Я спускался по лестнице, никого не встречал, отель вымер точно.

На четвертом я свернул на этаж и прошел по галерее вокруг атриума.

Я смотрел вниз и видел, что кафель вокруг фонтана выложен в виде белой звезды Хосе Марти, а наверху поблескивал купол, перекрывающий двор, а на предпоследнем этаже на перилах сидели голуби, или воробьи здешние, только крупные.

И на втором я заглянул на этаж, отсюда звезда хуже различалась, а купол выглядел прозрачно, точно не было его. Потом я отправился дальше, но промазал и спустился в подвал и обнаружил там множество решеток, стоящих вдоль стен, а людей совсем не было, они и из подвала исчезли, хотя не знаю, они там вообще водились когда. Я постоял и подумал о решетках, рука чесалась, я почесал ее о стену. Потом я поднялся на первый этаж, приблизился к фонтану. Он не работал, в бассейне плавали стаканы, а из-под самого фонтана растекалась лужа. Что-то тут с водой неладное, хотя почему, понятно все, черный камень под красным углом рассыпался в прах, и теперь старый отель расседался по швам и стяжкам, и вода в нем больше не держалась.

Никого людей. Бар пустой, стулья перевернуты, ансамбля нет. За стойкой ресепшна спала гостиничная девушка, странно она спала, голову положила на стойку, а правый локоть неудобно выставила вверх. На лестнице стояло несколько стаканов.

Ни таксистов, ни культистов у гостиничной стены, никто не ждал пассажиров и интернета, хотя для Гаваны самое время — вечер. Ореховой женщины тоже не виделось. Я постоял у стены, затем перебрался на Прадо, перебежав дорогу перед фиолетовой машиной с хромированными крыльями. Мне посигналили и помахали флагом. В машине сидело человек десять.