— Да?! — как-то обрадовалась Анна.

— Ага. Она сказала, что ты большая умница.

Анна промолчала.

— И красавица, — добавил я.

Анна поднялась со скамейки и направилась на террасу. Про красавицу я сам добавил. А что? Надо всегда говорить правду. Я сказал правду и поплелся на террасу.

— Зачем ты в группе играешь? — спросил я. — Ты любишь музыку?

— Не знаю. Наверное, люблю. У нас многие играют.

— Да, я заметил.

— Бабушка говорит, что это умение в жизни пригодится.

— Ну да, — согласился я. — Девушка с гитарой всегда лучше девушки без гитары. В том смысле, что я сам всегда хотел научиться играть, но у меня ничего не получалось… Я в деревне однажды свисток сделал из лыжной палки и сушеной горошины, так свистнул, что у мамы три дня в ухе звенело.

— Смешно.

— А она об меня руку вывихнула.

Помолчали.

— А ты в Греции был? — спросила Анна.

— Да, три раза.

— Как в Греции?

— Нормально. В Греции камней много.

Анна медленно шагала, вглядываясь в стену.

— Камней?

— Ага. Там куда ни пойдешь — везде камни. Желтые, черные, красные камни. А под камнями кости.

В Греции мне не понравилось, там очень пожито. Как и в Италии, кстати. Чувствуется, что люди здесь последние три тысячи лет сильно старались, в Египте хоть песком затянуло, а в Афинах… Сразу хочется бежать оттуда.

— Камни, — повторил я. — Старые и новые. Старых больше.

— А в Италии?

— То же самое. Хотя Колизей подходит для звездолетов…

Я поглядел на стену и обнаружил, что стена исписана разными посланиями, привет, пока, Лева — дурак, я сюда еще вернусь, синими надежными чернилами, вернусь. Поверх чернил белая эмаль, но жидкая, все насквозь, до тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, до звезд, до полос.

— Что? — обернулась Анна. — Каких звездолетов?

— А, да никаких. Я хотел сказать, что там место такое удобное, как стадион. То есть он и есть стадион… Короче, может легко приземлиться вертолет. Стадионы всегда строятся так, что на них могут приземлиться одновременно два вертолета.

— Зачем на стадионах вертолеты?

— Мало ли? У нас иногда футболистов на матч вертолетами завозят. И увозят.

— Почему?

— Чтоб народ не перебил.

— У нас футболистов любят, — сказала Анна.

— И у нас любят, — сказал я.

— Стадионы… — Анна поглядела на тучи. — Их можно по-разному использовать.

— Да, по-разному.

— А как в Италии? Она от Греции отличается?

— В Италии еще хуже, — ответил я.

— Почему?

— Народу больше.

Анна промолчала.

— А вообще везде одинаково, — сказал я. — Везде одно и то же. Хотя у вас тут по-другому… Но я тут ничего не понимаю.

— Глаза постороннего лучше глаз орла, — заметила Анна.

Красиво. Но на мои глаза надежды мало, я всегда смотрю под ноги и вижу трубы в заплатах.

— А зачем ты на Кубу поехал? — спросила Анна.

— Не знаю. Не был тут еще.

— А твой отец? Он что тут делает?

— Он журналист.

— Журналист?

— Ну да. Пишет про разное. Он здесь давно живет. Ему здесь нравится.

— А тебе?

— Мне тоже.

Спустился в бассейн. Толстый и сегодня отчего-то радостный сантехнический негр опять неторопливо разбирал душевую стену, уже расковырял зубилом мелкую красную плитку и теперь выдирал из бетона трубы, иногда подгибая их ржавой кувалдой. Делал он это с удовольствием, я ему позавидовал. Негр помахал мне пассатижами.

Вода была холодная, не успела с утра прогреться, я сделал два бассейна по дну, всплыл, увидел, что мама проснулась. Думаю, она меня в атриуме подкарауливала, спрятавшись за колонной. А потом за мной следом. Мимо дохлой птицы.

— Опять? — спросила она.

Каким-то образом она всегда это определяет. Зверским материнским чутьем.

Мама устроилась на лежаке. Вытряхнула на пол косметичку.

— Я тебе говорю — доиграешься, — мама принялась втирать в руки антисолнечный крем. — Тут отец тебя вытащить не сможет, не надейся.

— Да ничего такого, — принялся отнекиваться я. — Ты на ровном месте придумываешь…

— Ничего я не придумываю, сыночка, — мама с чавканьем втирала крем в плечи. — Уж как-то я знаю, когда ты кулаками машешь.

По взгляду, что ли? Костяшки вроде не разбиты, раньше она все по костяшкам считывала, но сейчас с руками норма.

— Так кто на этот раз? — поинтересовалась она.

— Да один пиндос прикопался.

Не стал я особо отпираться, делов-то.

— Прекрати, — тут же сказала мама. — Ты что, нарочно? Ты же знаешь, я ненавижу это слово! Это омерзительно!