— О, поведение герцога Дюрана не вызывает у тебя вопросов? — ответила Моник вопросом на вопрос, приподнимая брови. — Или он свят, как Дева Мария, потому что нашей сестре вздумалось любить его?

— Не он позволил себе сделать из Иды предмет сплетен, презрения и насмешек! — выкрикнула Жюли, гневно сверкнув глазами.

— Ида сама сделала из себя предмет сплетен и насмешек, — огрызнулась Моник. — Мама всегда ей все позволяла, отец всегда делал то, что она хотела. И вот к чему это привело. К тому, что она стала обычной продажной девкой.

— Вон, — Ида, бледная, как смерть, и удивительно спокойная, стояла высоко подняв голову и смотрела на младшую сестру с чувством такого превосходства, что даже человек, всегда поступавший правильно засомневался бы в правильности своих действий. И это ее теперешнее хладнокровное спокойствие пугало еще сильнее именно потому, что предшествовало ему немое оцепенение.

— Благодаря мне ты сейчас стоишь здесь, в этом платье, в этой шляпке, держишь этот зонт, — все так же спокойно, чеканя каждый слог, повторила Ида, видя, что Моник не двинулась с места. — Благодаря мне ты ездишь на своих лошадях, пропади они пропадом. Благодаря мне ты выезжаешь на вечера в модных платьях. Все, что ты имеешь, ты имеешь благодаря мне. Что было бы с тобой, если бы не я?

— О да, ты принесла себя в жертву! — насмешливо воскликнула Моник, всплескивая руками.

— Да. Принесла. Свое время, спокойствие, беззаботность и кроткий нрав, — пальцы виконтессы Воле ещё сильнее стиснули спинку дивана, за которую она продолжала держаться. — Я не желаю тебя больше видеть. Убирайся.

— Ты не можешь мне приказывать, — небрежно бросила Моник, но тут же пожалела о своем тоне, осознав ошибку. Ида побледнела ещё больше и, скривив лицо в ужасающую маску, выкрикнула, указывая пальцем на дверь гостиной:

— Вон! Вон из моего дома!

И поза, и тон, и выражение лица виконтессы Воле ясно говорили Моник о том, что если она не покинет гостиную по доброй воле, Ида кинет в её сторону вазу, стоявшую на столике у дивана, или любой другой предмет интерьера, который подвернется ей под руку, пусть даже это и будет бронзовый подсвечник. Пытаясь сохранять вид как можно более гордый Моник повернулась на каблуках и неторопливо, как кораблю выходящий из гавани, направилась в холл.

— Двуличная тварь, — прошептала Ида, как только дверь за младшей Воле закрылась, и вновь оперлась на спинку дивана, обессилено сгибая плечи, словно все тяжести мира разом навалились на них, — будь она проклята…

— Ида, не надо так говорить, — Жюли попыталась, было, остановить сестру, пока та не сказала ещё более ужасных вещей, но Ида лишь рассмеялась каким-то пустым и чужим смехом.

— Ты думаешь, ей что-то будет от моих слов? О, Жюли, столь вероломные люди обыкновенно переживают и проклятия, и тех, кто их произнес.

Состояние Иды оставляло желать лучшего и Жюли всерьез заволновалась, когда она сделала несколько шагов к двери и оперлась на спинку попавшегося на пути кресла, чтобы не упасть.

— Может быть, тебе стоит выпить успокоительного? — обеспокоенно спросила Жюли, уже намереваясь, было, подняться и подхватить сестру под руки, но Ида остановила её решительным жестом.

— Мне бы стоило выпить коньяка, — ответила она, решительно берясь за ручку двери. — Но я предпочту одиночество. Мне нужно подумать обо всем этом и как быть дальше.

Жюли так и осталась сидеть в кресле, не в силах сдвинуться с места. Пожалуй, это был окончательный конец той жизни, к которой все они привыкли. Да, в ней было достаточно ссор и косых взглядов, но что-то удерживало их от разрыва, все было привычно настолько, что даже не хотелось обижаться на сказанные в пылу ссоры слова. Иногда, это было редко и в основном по ночам, Жюли надеялась на то, что однажды они все же смогут примириться друг с другом. Но теперь этому уже не суждено было сбыться.

Невидящим взглядом маркиза Лондор оглядела комнату и как во сне, не задумываясь, подняла с пола книгу, которую уронила в самом начале этой сцены. Теперь она даже не помнила, о чем читала в тот момент, когда на пороге гостиной появилась Моник и в один момент окончательно разрушила привычное для них течение жизни. Наверху раздался негромкий плачь Дианы и Жюли, сбросив себя оцепенение и отложив книгу на диван, встала и поспешила в комнату дочери.

***

Впервые за долгое время «Вилла Роз» не знала своего обычного оживления. Если бы не редкие вскрики Дианы-Антуанетты, то можно было бы подумать, что в поместье нет ни одной живой души – настолько безжизненной было царившая в нем тишина. Все было наполнено той безысходностью, осознание которой подавляет всякое желание что-либо делать. Эта безысходность, полная отрешенности и безразличия, была в каждой складке портьер, в каждом бокале и чашке, пропитала чехлы подушек, скатерти, белье в шкафах, продукты в кладовой. Даже сад и прилегавшие владения постепенно проникались и напитывались этим. Вряд ли бы кто-то смог припомнить, когда ещё такое оцепенение безраздельно властвовало в этом месте. Никто ничего не делал, потому что не знал, что следует делать, а, может быть, потому что не желал ничего делать, решив пустить все на самотек. Даже деятельный Жак, который находил себе занятие что бы не происходило вокруг, бездействовал.

Выносить это Жюли больше не могла. Моник вела себя так, словно в произошедшем нет ни капли её вины и, поддавшись всеобщему оцепенению, сидела в саду под старой яблоней, задумчиво глядя в даль. Это безразличие казалось показным и раздражало Жюли ещё и потому, что на Иду было жалко смотреть. Виконтесса Воле всегда была сердцем «Виллы Роз» и теперь это сердце остановилось. Жюли желала сделать хоть что-нибудь, чтобы, наконец, вернуть сестру к жизни и напомнить ей о том, что она собиралась бороться до самого конца, но Ида верила, что это и есть конец. Впрочем, маркиза де Лондор не могла отрицать, что так оно и было. Поступок Моник нельзя было назвать иначе, как предательством, учитывая то, сколько Ида сделала для неё, а предательство, обыкновенно, клало конец всему, особенно желанию сопротивляться дальше.