Дюран усмехнулся ещё более мрачно и, сделав широкий шаг в сторону девушки, остановился прямо перед ней и негромко произнес:

— В какой-то степени, но не более чем вы сами уже это сделали.

— Отойдите и позвольте мне пройти, — дрожащим голосом прошептала Моник, чувствуя, как у неё холодеют руки. Ухмылка герцога Дюрана, его глаза, сверкавшие, как только что заточенный клинок, даже то, что он стоял так непозволительно близко к ней, не собираясь отступать ни на шаг, не сулили ничего хорошего для неё.

— Нет, вы никуда не уйдете, пока мы с вами не поговорим, — спокойно произнес Эдмон. — И в ваших интересах рассказать мне все честно. Считайте, что это исповедь.

Моник хотела, было, возразить, что исповедь должна быть добровольной, а её в данный момент принуждают к честности, но, вновь наткнувшись на холодный взгляд герцога Дюрана, лишь отступила на шаг назад, натыкаясь на кресло.

— А теперь, мадемуазель Воле, — Эдмон не двинулся с места, и Моник не оставалось ничего другого, кроме как опуститься в стоявшее позади неё кресло, — поговорим честно и откровенно, как мы с вами ещё не говорили.

— Я закричу! — воскликнула Моник, пытаясь загородиться от Эдмона плечом.

— Кричите сколько вам угодно, — Дюран оперся руками на подлокотники кресла, преграждая ей пути к отступлению. — Я собираюсь предъявить вам обвинение в убийстве вашего кузена и мне есть, чем доказать мои подозрения. Камеры Консьержери далеко не самое лучшее место в мире, поверьте мне, поэтому советую вам не пренебрегать честностью.

— Как вы смеете… — зашептала Моник, в отчаянье глядя по сторонам и надеясь, что какая-нибудь случайность спасет её от расправы.

— Для меня же нет ничего святого, мадемуазель Воле, неужели забыли? — уголок губ герцога дернулся, но это была не ироничная усмешка, которая обыкновенно бывала на его лице. — Для вас, впрочем, кажется, тоже. Итак, вы будете говорить со мной откровенно?

— Что вы себе позволяете? Отпустите меня! — попыталась возмутиться Моник, но ледяной взгляд серых глаз Дюрана не дал ей даже пошевелиться.

— Я вас не держу. Даже не прикасаюсь к вам, как вы могли бы заметить, — спокойно произнес он, продолжая опираться на подлокотники кресла. — И не совершаю ничего непристойного. И, смею вас заверить, не собираюсь.

— Отойдите от меня! — отчаянье в голосе девушки и её растерянный вид загнанной жертвы немного отрезвили Эдмона, но отступать он не собирался. Или он вырвет из неё признание или просто отдаст её в руки правосудия и пусть оно делает то, что ему будет угодно. Ни Клод, ни Ида не вступятся за свою сестру, он был в этом уверен. Даже доброе имя, от которого у этой семьи остались жалкие крохи, не стоило того, чтобы пренебрегать смертью Жерома. Поэтому Эдмон, продолжая пристально глядеть на младшую Воле, сквозь зубы произнёс:

— Только после того, как вы ответите, почему вы убили Жерома.

— Я не убивала его, — прошептала Моник, растерянно глядя на Дюрана. — Как вы могли подумать, что я… Это же…

Она не врала. Эдмон прекрасно видел и чувствовал, что её возмущение, непонимание и негодование искренни.

— Мне нет дела до ваших отношений, — наконец проговорил он. — И я обещаю вам, что не раскрою вашу тайну, если вы скажете мне, почему вы его убили.

— Каких отношений? — губы не слушались младшую Воле, и Эдмон не различил бы её шепота, если бы находился чуть дальше.

— Перестаньте притворяться, что не понимаете о чем я! — герцог Дюран резко выпрямился, заставив несчастную Моник снова вздрогнуть.

— Но я, правда, не понимаю о чем вы! — проговорила она еле двигавшимися губами, радуясь тому, что теперь может, хотя бы, свободно вздохнуть. Эдмон пристально смотрел на неё сверху вниз серьезным, проницательным взглядом, какого младшая Воле ещё ни разу у него не видела. На него же, большими испуганными глазами глядела тяжело дышавшая и загнанная в угол жертва его подозрительности. Её поведение не казалось притворным, а если и было таковым, то герцог Дюран был согласен пасть ниц перед её превосходнейшим актерским талантом. Снова опершись на подлокотники кресла, он переводил взгляд с одного глаза Моник на другой, а младшая Воле с замиранием следила за его зрачками, боясь пошевелиться и тем самым вызвать новую вспышку гнева.

— Поразительно, — пробормотал Эдмон, продолжая глядеть в глаза Моник. — Вы не лжете, но я готов поклясться всем, чем угодно, что в смерти Жерома виновны именно вы.

Ещё несколько мгновений он молчал, затем, словно осененный внезапной догадкой, выпрямился и, пройдясь взад вперед по комнате, наконец, остановился и, повернувшись к Моник, негромко, совершенно спокойным и вкрадчивым голосом проговорил:

— Я не знаю, как вам это удается, но я не советую вам продолжать в том же духе. Одно мое слово и вы, мадемуазель Воле, проститесь со всем, что вам дорого и, в первую очередь, с жизнью. Если для вас это недостаточно веская причина для чистосердечного признания в убийстве, то могу пообещать, что сохраню это признание в тайне. Правда, я не могу поручиться, что Клод будет столь же милосерден.