Председатель набрал в легкие побольше воздуха и громко, пугаясь звука собственного голоса, который в наступившей тишине звучал как-то неестественно, объявил:

— Оправдан, за недостатком доказательств вины.

Клод шумно выдохнул, едва не потеряв сознание. Перед глазами у него потемнело, воздуха перестало хватать. Ида уронила голову на его плечо, вздрагивая в приступе непонятного беззвучного истерического смеха, который был результатом её невероятного напряжения. Алин Ферье разрыдалась в голос, уже не сдерживая себя. Жозефина закрыла глаза и прижала похолодевшую ладонь к разгоряченному лбу и вздрогнула, роняя несколько слез. Моник осталась совершенно неподвижной, так же как и Жером, который продолжал сжимать её маленькую руку. Они были настолько опустошены ожиданием, что не могли даже пошевелиться. Элен Шенье непонимающе хлопала ресницами, обводя взглядом присяжных, словно не веря в сказанное.

— Решение окончательно, заседание объявляется закрытым, — громогласно произнес судья, последний раз ударяя молотком. Этот удар как будто снял с зала оцепенение. Мгновенно поднялся гул голосов, все обсуждали решение, кто-то спорил и заявлял о несогласии. Лишь три человека в зале сохраняли прежнее положение. Неподвижно сидевший с закрытыми глазами и тяжело дышавший Клод. Ида, склонившаяся к его плечу и сжимавшая его ладонь. И Эдмон, который продолжал стоять и безучастно смотреть прямо перед собой.

Он сохранял это выражение на лице, даже когда его освободили и выпустили в зал. Он оправдан. Он виновен и оправдан. Ценой каких-то непонятных интриг и сумасшедших переживаний, сохранена его пустая и никому, в сущности, не нужная жизнь. Ему задавали какие-то вопросы, поздравляли, но он никак не реагировал на это проявление жизни вокруг. Слава богу, что приставы ещё хотя бы как-то удерживали этих людей и пытались очистить зал. Дождавшись, пока две трети этих жадных до зрелища зевак покинули помещение, он медленным, неровным шагом подошел к первому ряду, где все ещё сидели Клод и Ида, два человека, благодаря которым он не поднялся на эшафот.

— Поздравляю Эдмон, красивая победа, — тихим, слабым голосом произнес Клод, вставая и пожимая руку друга. Сейчас они оба были болезненно бледны и существовали словно не в этом мире, а в каком-то другом.

— Спасибо, Клод. Ты…— Эдмон хотел что-то сказать, желая хотя бы словами отблагодарить Клода за то, что тот лгал ради его спасения, доказывая невиновность того, кто был виновен. Ведь он знал это и все равно пошел на эту ложь и это поведение, несвойственное тихому, невзрачному Лезьё, больше всего пугало Дюрана.

— Не стоит, Эдмон, правда не стоит, — махнул рукой Лезьё. — Ты мой друг. Уверен, ты бы сделал для меня тоже самое.

— Поздравляю, герцог, — кивнула Ида, когда Эдмон перевел взгляд на неё. — Признаться, я даже рада, что вы оправданы.

Эдмон обворожительно усмехнулся, и Клод про себя отметил, как быстро этот человек возвращается в свой привычный образ. Как будто его жизнь не висела сейчас на волоске, как будто его судьбу не решало каждое сказанное слово.

— Приятно слышать, виконтесса, что даже вам моя судьба не безразлична.

— Господин герцог, это… вы… я поражена вами! — защебетала Моник, которая наконец-то подошла, опираясь на руку Жерома. Ида поморщилась: она сейчас была не в том состоянии, чтобы терпеть свою сестру.

— Честно говоря, я тоже поражен, — слегка улыбнулся Жером. — Не знаю даже кем больше, моим братом или вами.

— Если уж быть совсем честным, то я поражен сам, — со своей обычной иронией отозвался Эдмон.

— Я полагаю, мы должны это как-то отпраздновать, — Клод тоже старательно пытался вернуться в свой образ непосредственного молодого человека.

— Непременно, — ответила Ида, переводя взгляд на Эдмона, — В конце концов, не каждый день выигрываются судебные процессы, где на кону жизнь.

***

Для празднования, если это можно было назвать празднованием, был выбран ресторан отеля «Крильон», который в своей великолепный роскоши как нельзя лучше подходил для подобного случая. Клод и Ида, впрочем, выглядели скорее несколько уставшими и измученными, но отказываться от столь радостного события не собирались. Жером вернулся к своему обычному меланхолическому образу, так как в поддержке и ободрении больше никто не нуждался. Зато младшая Воле в буквальном смысле слова светилась от счастья, бесконечно поправляя цветы, приколотые к одолженному у Иды платью. Сам виновник торжества, герцог Дюран, был до крайности спокоен и хладнокровен, как будто прошедший процесс и вовсе его не касался.

Он, безусловно, был благодарен. И судьбе, и Клоду, и Иде, которая с таким блеском выступила в его защиту, и даже Алин Ферье. Но привычка держаться так, словно его не касается ничего из происходящего на земле, заставила оставить свои эмоции и благодарности для личных встреч. Особенно трудный разговор должен был состояться с Идой. В камере Консьержери время шло медленно и Эдмону его хватило, чтобы понять то, что за этой безумной интригой, затеянной для его спасения, стоит ни кто иной, как виконтесса Воле. Его терзало сразу несколько вопросов, но главным из них был, почему она решилась на такой риск, только ради его спасения? Он мог предположить своеобразную благодарность, но, всё же, желал услышать ответ от самой Иды.