Малеинов что-то хотел добавить, но вдали показались огоньки. Колыхаясь, они приближались к лагерю.

Одноблюдов, напряженно вглядываясь в темноту, заметил силуэты людей.

«Наверное, Виктор!» — подумал он и стал пересчитывать людей. Шесть человек. А где еще два? Неужели с группой беда?..

Минут через пять Кухтин с ребятами уже стоял в кругу альпинистов и, заметив беспокойство на лицах товарищей, улыбнулся:

— Не волнуйтесь, все в порядке. Ребята сейчас придут с трофеем — подбитым туром.

У всех отлегло от сердца.

Виктор преспокойно вставил папиросу в обкуренный мундштук и заговорил:

— Знаете, Юрий Васильевич, что за шум был на Когутае? — И, не ожидая дополнительных вопросов, сам ответил: — Туры, самые обыкновенные дикие козлы. Скалы там сыпучие, из обломков. Когда с ледника ударил пулемет — туры врассыпную, кто куда. Поползла осыпь, полетели камни, начался камнепад.

Отблески пламени играли на лице Кухтина. Глубоко затянувшись папиросой, он закашлялся: отсыревший табак горчил и драл горло.

— Наверное, и Алеша слышал стрельбу, — немного погодя добавил Кухтин.

Все повернулись к Малеинову. Ветер распахнул штормовку, но Алексей, облокотившись на теплый камень у костра, уже спокойно посапывал. В накинутой на плечи теплой куртке подошла жена Одноблюдова.

— Будем ужинать?

— С удовольствием! Аппетит волчий, — улыбнулся Моренец.

Не дослушав Колиной тирады, Мина растолкала спящего Малеинова.

— А ты что, поститься собираешься?

— Еще чего не хватало! — Малеинов вскочил с места и замахал руками. — Я ведь голоден как волк.

Он достал из кармана кусок сахару с налипшими на него крошками хлеба и стал грызть.

— Раз ты такой голодный, собирайся быстрее, — Мина повернулась и стала подгонять остальных.

На лужайке, возле палатки Одноблюдова, уже был расстелен плащ. На нем — еда: в крышках котелков разогретая тушенка, большие ломти черного хлеба, рыбные консервы, банки со сгущенным молоком и даже ветчина.

— Ну и попируем сегодня! — не удержался Моренец. — Еще бы горячего чая попить.

— Не волнуйся, Коля, будет и чай. — Мина подошла к костру и вскоре вернулась с котелком в руках.

— Совсем горячий… — И стала разливать по кружкам.

А тут оказалось, что нет кружки у Двалишвили.

— Эх ты, горе-альпинист, — посмеялась Мина и достав собственную походную кружку, подаренную ей мужем при первом восхождении, протянула Грише: — Бери.

Скрипя ботинками, подошел Сидоренко. Теперь альпинистская команда была в полном сборе. Заговорили обо всем сразу: о Москве, фронтовых друзьях-товарищах, о разных восхождениях…

Только Сидоренко сидел задумчивый и время от времени широкими ладонями растирал ушибленное колено. Еще на подъеме Гриша Двалишвили заметил, как тяжело ступает Саша.

— Что с тобой? Почему хромаешь?

Саша прищурился, махнул рукой.

— Пустяки… Оступился и ногу подвернул.

— Зачем неправду говоришь?

На привале у родничка Гриша снова подошел к Сидоренко.

— Скажи по-честному, что у тебя с ногой? Сидоренко расшнуровал сначала один ботинок, потом другой — на обеих ногах не было пальцев…

Так и шел он вверх, и, видимо, никто, кроме матери да Юры Одноблюдова, старого Сашиного товарища, не знал печальной истории с его пальцами…

После ночной трапезы настойчивый Гриша Двалишвили стал просить Сашу рассказать о том, что случилось у него с пальцами:

— Ты же обещал…

— А раз обещал, — поддержал Гришу Кухтин, — не упорствуй, рассказывай.

— Это было поздним летом 1938 года, — начал Сидоренко. — В центре Тянь-Шаньских гор. Мы тогда поднимались на неизвестную вершину, где еще не ступала нога человека. На восьмые сутки из всей экспедиции профессора Летавета нас осталось только трое: Женя Иванов, Леонид Гутман и я.

Погода не баловала нас. В грохот лавин вплетались громовые раскаты шквального ветра. Ветер свистел, хрипел на все голоса, бросая в лицо колючие комья смерзшегося снега с мелкими песчинками, которые сразу застывали ледяной коркой…

На высоте 6800 метров я перестал чувствовать пальцы ног. Началось самое страшное — апатия, тошнота, шум в ушах и другие признаки горной болезни… — Сидоренко на мгновение горько стиснул губы. — Еле двигались. Каждый шаг стоил неимоверных усилий…

— А потом? — спросил Гриша.