— Помогите Петровой устроиться в домике и побыстрее!

Трудно с маленькими детьми: им не до дисциплины и требований инструкторов. Многие из тех, кто уже устроился, так и не дождавшись ужина, засыпали. Других, наоборот, нельзя было утихомирить. Дети капризничали, просили воды и плакали, если взрослые отходили от них.

…— Спи, доченька! — доносился шепот из одной палатки.

— Сказочку! — требовал капризный детский голосок.

Юрий прислушался.

— …Встретилась птичка-пеструшка с серым козликом и говорит ему: «Ты хочешь водички попить?» И птичка рассказала бедному козлику, как до ручейка добраться, до того, который течет за нашей палаткой… Спи, доченька, спи, а утром встретим с тобой серого козлика…

Девочка заснула только тогда, когда устроилась так, чтобы видеть, как придет к ручейку серый козлик.

Постепенно все стихло. В густой траве за палаткой, где только-только прошуршала длиннохвостая ящерица, кто-то осторожно засвистел. Юрий Васильевич оглянулся и заприметил костлявого паренька без рубашки. Возле него стояла седая женщина и что-то шила. Услышав за спиной шаги, она повернулась. Одноблюдов узнал в ней мать рудничного геолога Митрофанова.

— Товарищ начальник, — нерешительно обратилась женщина и, не закончив фразы, умолкла.

— Чем могу быть полезен? Спрашивайте, не стесняйтесь.

— Скажи, сынок, они уже там? — И нерешительно показала вниз.

А там внизу был Баксан и ущелье, по которому всего несколько часов назад они выбирались вверх. Ночные тени медленно расползались по широкой долине. И только снежная шапка двуглавого великана Эльбруса еще отсвечивала нежным фиолетовым цветом.

Одноблюдов закурил и долго, так что старушка начала беспокоиться, мысленно разговаривал с собой: «Эльбрус… Аш-Гамахо… «Гора, приносящая счастье». Счастье… И какое же оно, это счастье, если там фашисты…»

Юрий Васильевич не хотел огорчить старую женщину.

— Положение тяжелое. Наша армия пока отступает, да и немцы близко. Сегодня вы видели, как над ущельем кружился самолет-разведчик? — Его пальцы вздрогнули. Нелегко было смотреть на седую женщину, которая напомнила ему мать. Он тяжело вздохнул и, подбирая нужные слова, сказал: — Одного Эльбруса им мало. Фашисты попытаются выйти и к перевалам…

— И что же с нами будет? — не дослушав объяснения начальника перехода, вмешался в разговор подошедший фельдшер с торчащими усами.

Он был полный, не по летам подвижный. Даже на привалах, когда люди падали от усталости, он все время был в бегах: то в одном, то в другом конце лагеря. То послушает у ребенка пульс, то перебинтует кому-то ушибленную руку, а если выкроится минутка-другая, сбегает за земляникой. Но когда заходила речь о фашистах, не пропускал случая, чтобы не вставить и свое слово. Так было и на этот раз. Услышав разговоры Юрия Васильевича со старушкой, он тотчас же спросил:

— Неужели фашисты раньше нас окажутся на перевале?

— Кто вам такую ересь сказал? — поправляя темляк ледоруба, рассердился Одноблюдов и, взяв фельдшера под руку, произнес громко, чтобы слышала и старая женщина: — Не забывайте, внизу еще стрелковые части полковника Купарадзе и бойцы истребительного батальона Чепарина.

Фельдшер помялся, потом достал из кармана смятый листок и подал Одноблюдову:

— А это видели?

Юра молча взял небольшую листовку и ладонями принялся ее разглаживать.

— Откуда она у вас? — спросил он строго.

Фельдшер рассказал начальнику перехода, как, разравнивая площадку под палатку, нашел в камнях намокшую немецкую листовку, видно сброшенную пролетавшим накануне самолетом.

— Хотел порвать ее, — продолжал фельдшер, — но потом передумал. Решил вам показать…

Теперь Одноблюдов, не слушая старого фельдшера, рассматривал распростертого орла со свастикой и большие расплывчатые буквы. Полного текста не было, слева не хватало части листовки, но тем не менее смысл понять можно было.

«…Немецкому командованию точно известно, что Красная Армия разбита, а большевистские комиссары гонят вас в горы на верную смерть… Население обязано вернуться на рудники и помочь великой армии рейха строить новую жизнь…»

Внизу подпись: «Генерал Конрад».

— Ловко сочинили этот, как его?

— Ауфруф, — подсказал старый фельдшер.

Одноблюдов задумался. Потом поднял глаза, усмешка сошла с его лица.

— Ну и благодетели!.. Думают, советские люди так и поверят этому вранью и встретят их хлебом-солью. Ничего, скоро фрицы поумнеют… И начнут соображать, куда их Гитлер затянул, — продолжал Одноблюдов.

Он аккуратно разорвал немецкую листовку на две части, в каждую по очереди насыпал табаку и, свернув толстую, как сигара, самокрутку, подал фельдшеру: