«…Кому, как не тебе, могу рассказать всю правду, мама? — писала Бугримова. — Мне было жутко, я боялась, как никогда в жизни…

Я говорю: «Выпустите их!» Мои ассистенты залезают на клетки, поднимают дверцы, семёрка львов выходит в общий вольер, выходят впервые после долгого сидения в одиночках, а я стою у дверцы, стою не шелохнувшись, не решаюсь к ним даже приблизиться, не то что войти в вольер.

Наконец беру себя в руки, кличу по именам, львы подходят к решётке, но только хочу приласкать — огрызаются, норовят зацепить лапой. Чувствую, все они стали чужими мне, совсем чужими. Буквально все. Животные сильно травмированы, вижу это, а больше других Аракс. У него, курносого, более тонкая нервная организация, он очень чувствительный, что ли…

Львы настолько все одичали, что утеряли всё, что я прививала им долгие годы. Вижу — вышла из доверия. Не хотят они больше признавать человека — источника своих бед и страданий… Ведь ты понимаешь, мама, невозможно же им объяснить, что такое бешенство, для чего уколы, врачи, которые их так измучили…

Вижу одно: войти к ним не имею права — разорвут!

Уже время к вечеру, а я всё стою и стою у вольера. Меня спрашивают: «Когда будете репетировать?» Спокойно так отвечаю: «Завтра», а сама думаю: «Что же мне делать, как поступать дальше?..»

Ушла домой, выпила кофейку. Не нахожу себе места… Вернулась в цирк. Брожу за кулисами как неприкаянная. А люди смотрят на меня; конец сезона, надо закрывать цирк, программа маленькая, все ослабели от уколов, сборы падают, никакой другой аттракцион прислать в Казань невозможно: в цирке карантин, — словом, положение страшное… И мне кажется, что я — виновница всех несчастий…

Ночь. Иду в свою комнату, спать не могу, всё думаю и думаю… У меня есть участок, где я полководец. А раз так, то я обязана решать, как провести бой, как укротить львов, как заставить их снова выполнять мою волю, а главное — как вывести цирковой народ из затруднения.

Рассуждаю дальше: ладно, часть рефлексов львами утеряна, но есть же рефлексы рабочие. Они же не нарушены. И утром даю такое распоряжение:

– Ставьте клетку, давайте оркестр, давайте свет, пригласите всех артистов программы на места вместо зрителей. Пусть будет всё, как на представлении!

Всё выполнили, всё сделали, как я сказала. Даже кое-кого из жильцов дома соседнего пригласили на места, чтобы народу было побольше. Надеваю костюм, подхожу к зеркалу. И вот входит Игнатов и говорит:

– Арина Миколавна, у нас всё готово! Можешь идтить!

Вижу, как он волнуется.

Мы идём через двор. День. Ярко светит солнце. А мне одно думается:

«Боже мой, весна, какое синее небо, как распускаются почки, как прекрасна жизнь!»

А сама не знаю, чем всё кончится: буду жить или нет. Слышу — оркестр заиграл, репетирует. «Ладно, думаю, помирать, так с музыкой!» — и я рассмеялась вдруг громко.

– Что эт-то с тобой, а, Миколавна? — удивился мой золотой Паша.

– Ничего, — говорю, — идём.

Как-то странно он на меня посмотрел.

Входим в цирк, в зал. Оркестр сразу умолк, все на меня смотрят. Потом мне сказали, мама, что когда я появилась из-за занавеса, то была совершенно белого цвета. Это из-за того, что не знала, что будет.

Приказываю:

– Оркестр, музыка! Полный свет! Давайте львов! И вот они выскакивают ко мне на манеж…

Знаешь, мама, бывает у человека такой нервный подъём: в нормальном состоянии он не перелезет через высокий забор, в момент же какого-то особого шока нервного он перелетит через этот забор вмиг.

Так было с шапитмейстером много лет назад, когда вышли во двор львы и он по гладкому столбу забрался под самый фонарь, ты знаешь этот случай. Потом мы у старика спросили: «Как же ты влез на этот фонарь?» Старик ответил : «Я не знаю, я не мог этого сделать…»

И у меня было подобное состояние. Я могла совершить невозможное. И львы почувствовали это. Они почувствовали во мне эту нечеловеческую силу, увидели перед собой пружину, комок нервов.

Я рассадила львов по местам и прошла всю работу от начала до конца, прошла её ещё раз, то есть два раза кряду, а потом перегнала их в старые, общие клетки.

На Майские праздники цирк ломился от публики. Таких сборов, такого успеха не помню, мама…»

Мы с Ириной Николаевной и Оксаной промокли так, что хоть выжимай. Перед клеткой Аракса образовалась огромная лужа.

– А в Сочи всё было из-за вакцины, Саша, — продолжала Ирина Николаевна. — Теперь я уверена: это была реакция на вакцину. Организм львов перенёс страшную встряску, перестраивался. Рейтерапией называют это врачи…

Из-за забора зверинца послышались гудки машины.