Ле повернулся к ней лицом. На этот раз, подумалось ему, он больше не отвернется.

Он чувствовал спиной жгучий, мучительный взгляд Фемто.

Молчи, мысленно заклинал он, умоляю тебя, только молчи. Если скажешь хоть слово, хоть единое слово, я…

Ведь он будет казнить себя. В этом они похожи – оба привыкли брать вину на себя, всю до последней капли.

Как странно получается. Он сам вроде пострадал больше всех. Он умрет. Но – ведь, если верить рассказам, там, куда уходят проклятые, нет ни вопросов, ни страхов, ни боли, ничего. У него не получится страдать после смерти. А Фемто будет страдать. Страдать из-за него.

А ведь он всю жизнь оберегал его от страданий.

– О другие боги, - Богиня патетически возвела очи к небесам, - впервые вижу человека, прости, существо, которое страдает оттого, что скоро навсегда перестанет страдать… Время тебя не исправило, Ле-Таир из Суэльды. Наоборот, сделало только хуже.

– Давно уже не из Суэльды, - машинально поправил Ле. – Суэльда – твой дом. И ничей больше.

– Как скажешь, - не стала спорить Богиня.

Одарив его еще одним пронизывающим насквозь зеленым взглядом, она спросила вдруг:

– Ты точно уверен, что не прогадал? Сам веришь в то, что жертвовал собой ради того, ради чего стоит жертвовать? Ведь единственное, что у тебя есть, автоматически становится самым дорогим, вне зависимости от того, что оно значит для других и сколько стоит в пересчете на деньги. Можешь ли ты теперь сказать, что это единственное действительно было дорого?

– Могу, - ответил Ле.

– Скажи мне, что игра не стоила свеч, и я уйду, - проговорила Богиня, глядя прямо ему в глаза. – Скажи мне так искренне, как только сможешь, что оно того не стоило, и я мгновенно потеряю к тебе всяческий интерес. Без подвохов.

Он улыбнулся ей и покачал головой.

– Искренне не выйдет.

А потом попросил:

– Если тебе не сложно, храни их и дальше, пожалуйста.

Она дернула плечом, хмыкнула:

– Зачем? Они вряд ли будут этому рады.

– Мне так будет спокойнее.

Богиня коротко рассмеялась, так, как умеет только она.

– Тебе нигде уже не будет спокойнее, чем там, куда ты уходишь сейчас.

Как же все-таки странно осознавать, что на этот раз ты по-настоящему умрешь. Что это все не шутки и не сон, а самая что ни на есть явная явь. Что везение не защитит от той, что его подарила. Что на этот раз, пожалуй, выкрутиться никак не выйдет…

Да, в общем-то, и не хочется. В нем не было того парализующего, мешающего дышать ужаса перед смертью.

Еще чуть-чуть, еще миг, и время перестанет быть янтарем. Оно снова неумолимо двинется. Нужно успеть до того, как снова пойдут и затикают вставшие часы с треснувшим стеклом.

То, что единожды началось, должно закончиться.

Сейчас.

Ле-Таир протянул Богине руку.

Это был его последний смехотворный акт неповиновения. Не она его уводит – он сам уходит с ней. Она поняла это, улыбнулась и промолвила:

– Так тому и быть.

Это прозвучало как «аминь».

Последним, что он видел, стали ее тонкие женские пальцы, переплетшиеся с его, изуродованными и грубыми.

А потом была вспышка, но только без света.

И оба исчезли.

Осталась только Генриетта, которая вспомнила все и слышала все, вот только осознать до сих пор не могла.

Когда в воду бросают камень, идут круги.

Фемто часто сравнивали с котом. Но никогда при этом не имелось в виду, что он способен так же тонко чувствовать изменения в природе вещей. А он мог.

Сейчас он чувствовал, как весь мир, с которым ему никогда раньше не приходилось сталкиваться один на один, рушится и погребает его под грудами беспорядочных обломков.

Больше всего ему хотелось закричать, завыть по-волчьи, дать выход огромной, нестерпимой боли, вдруг вспыхнувшей в нем, но на это не было сил.

Не было сил ни на что.

Невыносимая тяжесть не давала дышать. Оставалось только опуститься-осесть на пол прямо там, где стоял, закрыть лицо руками, отчаянно пытаясь сдержать рвущееся с губ всхлипывание.

Когда время снова пошло, Фемто де Фей в первый и, пожалуй, последний раз в своей жизни плакал навзрыд.

Но длилось это всего минуту.

А потом Генриетта сидела прямо на пыльном полу, обняв руками колени. Этими самыми руками ей больше всего сейчас хотелось обхватить голову, чтобы не развалилась на куски. Голова, очевидно, только и ждала удобного момента, чтобы претворить в жизнь свои коварные намерения.

Значит, тогдашние ее глупые страхи были не такими уж и глупыми. Не зря ей казалось, что все вокруг – всего лишь фальшивка, ткни стену пальцем – и окажется, что она картонная. Так дела и обстояли. Образно, разумеется, но этого ни капельки не легче, вот просто ни капельки.