— Подождите, я еще раз, — прошептал Алеша и, забыв о Козыреве и об Ашоте, бросил вторично, опять положив болванку рядом с камнем.

Алеша сам не верил в свою удачу и только на следующий день, бросив несколько болванок точно в самый малый круг около палки, с радостью почувствовал, что постиг это с виду простое и легкое, но в действительности трудное и сложное дело. Чалый ничем не выказал своего одобрения, только значительно мягче говоря с Алешей, больше стал наседать на Гаркушу и Ашота. Скоро и они, подобно Алеше, научились бросать гранату в малый круг.

Началась отработка новых упражнений. Солдаты метали гранаты лежа, с разбегу, из окопа, сидя; метали в круг, в прямоугольник дощатой стены, в темное углубление окопа и наконец в фанерный макет танка, который то шагом, то рысью тащила пара лошадей. Десятки раз повторяя однообразные приемы, бойцы, потные, запорошенные пылью, то сердитые и тяжело сопевшие от напряжения, то сияющие и довольные, шаг за шагом постигали немудреное мастерство метания гранат. Алешей, после первых удачных бросков гранаты в цель, овладело какое-то странное вдохновение. Все упражнения, даже бросок в макет танка, куда требовалось не просто попасть, а угодить именно в самое уязвимое место — в моторную часть, в борта, в гусеницы, — он выполнил легко, без особого напряжения. Первым сдал зачеты сержанту Чалому, помкомвзводу и наконец самому взводному командиру лейтенанту Дробышеву. Подступало самое важное и самое ответственное, о чем всюду говорили и рядовые и командиры, — «обкатка» настоящими боевыми танками. Об этом теперь, лежа на траве и глядя в бездонное небо, думал Алеша.

Из рощицы, там, где проходила «обкатка», доносилось приглушенное урчание моторов, легкий скрежет гусениц, неясные людские голоса. И эти мягкие, приглушенные звуки, и высветленная синь полуденного неба, и неуловимое дыхание весны унесли Алешу далеко-далеко, в самые глубины не столь отдаленного детства, когда он подолгу вот так же беззаботно лежал на берегу Оки и слушал песни жаворонков. Сейчас в этом весеннем небе жаворонков почему-то не было, хотя по времени они уже давно должны прилететь. Он смотрел в разные стороны, прислушивался, но прозрачная синь вверху была пуста.

— Сержант Чалый, расчет на «обкатку», — прокричал чей-то незнакомый и такой не приятный голос.

— Господи боженька, — скоморошничая, взмолился Гаркуша, — избави ты мою душу грешную от терзаний мученических, перенеси ты меня в Одессу зеленокаштанную, в шаланду рыбацкую.

— Прекратить болтовню! — прикрикнул Чалый. — Расчет, становись!

Алеша заметил, что Ашот побледнел, и, видимо, нервничая, кусал обветренные губы.

«Что он переживает? — подумал о друге Алеша. — Ничего страшного. Танк как танк, к тому же нашенский, ни стрелять не будет, ни гусеницами не раздавит. К чему же нервничать».

Думая так об Ашоте, Алеша даже не замечал, что, все ближе подходя к роще, он и сам чувствовал себя совсем не так, как раньше. Он не придавал никакого значения тому, что глаза все пристальнее всматривались в редкое мелколесье, где в сизых клубах дыма виднелись башни танков, что ноги заметно отяжелели и цеплялись то за бугорок, то за камень, скользили на совсем ровном и сухом месте. Явное, уже отчетливо ощутимое волнение охватило его, когда вошли в рощу и он увидел узкие, в разных направлениях перечеркнутые следами гусениц, углубления траншей. Там, как сразу понял он, и сидели солдаты, проходя так называемую «обкатку». На мгновение ему представилось, как в этих хлипких траншеях сидит он сам и на него надвигаются не наши, а вражеские танки, эти самые «тигры», «пантеры», «фердинанды». Но Алеша тут же переборол себя и, распрямив плечи, гордой и красивой, как казалось ему, походкой прошел мимо большой группы офицеров, где заметнее всех выделялись майор Поветкин и старший политрук Лесовых.

У самых траншей расчет остановил почему-то странно бледный лейтенант Дробышев. Он хотел что-то сказать пулеметчикам, но поспешно подошедший командир роты опередил его, и с улыбкой взглянув сначала на Чалого, потом на Гаркушу, Алешу и Ашота, неторопливо проговорил:

— Вот теперь все будет, как на войне, без всяких условностей. И траншеи обычные, и танки настоящие, только болванки деревянные вместо гранат.

Он рассказал, как пойдут на траншею танки, что нужно делать при их подходе и переползании через траншею, вновь повторил, куда выгоднее, удобнее бросать болванки гранат, и строго приказал:

— Только никаких шалостей и глупостей! Делать все так, как я рассказал! Танки будут ходить через траншею до тех пор, пока каждый из вас не попадет болванкой в одно из уязвимых мест. В траншею, бегом!

Эта резкая, отрывистая команда словно подхлестнула Алешу. Он торопливо бежал, то натыкаясь на спину Гаркуши, то отставая от него, и все время в такт бегу твердил неизвестно откуда возникшие слова: «гранатой, бутылкой по танку бей, дрожать и пищать, что куренок, не смей!» Наконец почти у самой траншеи сравнение с куренком показалось ему глупым, и он, отбросив надоевшую фразу, взглянул на песчаный холм, где все так же мирно гудели и курились сизым дымком, видимо, готовые к броску вперед танки.

Бежавший вместе с расчетом Чалого лейтенант Дробышев первым нырнул в траншею и взмахом руки приказал пулеметчикам сделать то же.

Прыгнув вниз, Алеша противогазной сумкой зацепился за выступ обрубленного корня и, освобождаясь, увидел на его толстом срезе прозрачные капли свежего сока. Осторожно, почему-то боясь потревожить их, он пригнул обрубок, высвободил лямку, но неловко повернулся, встряхнул корень, и капли одна за другой крупными слезинками упали на утоптанный песок. Алеша приглушенно вздохнул, вспомнив вдруг старую березу на окраине родного села, на стволе которой каждую весну мальчишки из свежих порубов собирали сок. Это, раньше такое увлекательное занятие, показалось сейчас Алеше варварским и диким. Он снова взглянул на мокрый от сока срез корня и комочком глины залепил его.