— Что, растерялась? — положив руку на ее плечо, спросил кто-то. — Сынка повидать пришла?

Вздрогнув, она обернулась и увидела изборожденное рубцами морщин лицо Василия Ивановича Полозова.

— Я сам подчас глазам не верю, — не дав Анне ответить, прокричал в ее ухо старик. — Такого нагромоздили, что и за день не обойдешь. А сынок твой там, в новом третьем цехе. Проводил бы тебя, да больно некогда, бригада моя там станки новые сгружает.

Робко обходя шумные станки и склонившихся около них женщин, Анна миновала широкий коридор, такой же, заставленный станками, второй цех и вошла наконец в тот самый третий механический, которого полгода назад и в помине не было.

Ошеломленная, чувствуя себя крохотной, как песчинка, Анна, замерла, ничего не понимая. Посредине цеха нескончаемыми лентами уходили вправо, влево и куда-то вперед танки.

Так, пожалуй, и простояла бы Анна до конца смены, если бы не увидела торопливо шагавшего Яковлева. О чем-то сосредоточенно думая, он прошел было мимо Анны, но вдруг остановился, потер пальцами лоб и увидел ее.

— Здравствуйте, Анна Федоровна, — призывно блеснул он серыми глазами. — Пришли основное производство посмотреть? Это замечательно! У нас тут столько нового, столько интересного!.. А то как-то нехорошо получается: автобазовцы наши завода своего не знают. Почаще, почаще заходите.

— Работа все, Александр Иванович, — робея под его пытливым взглядом, проговорила Анна. — То за баранкой день и ночь, а то ремонт за ремонтом. Машины-то, знаете, у нас какие: чиненые-перечиненные, заплаток не пересчитать. Моя вроде самая надежная была, а вчера раз — и рессора пополам. Сегодня загораю, и вот к вам…

— Ко мне? — встревоженно спросил Яковлев. — Случилось что?

— Да знаете, — замялась Анна, — неудобно просто. У вас же…

— Пройдемте сюда, — легонько подхватил он Аннин локоть. — Расскажите, что произошло?

Присев за столиком в каком-то узеньком и светлом отделении цеха, Анна впервые отчетливо рассмотрела Яковлева. Лицо его было все такое же доброе и приветливое, но под глазами лучились во все стороны крохотные морщинки, ранней сединой подернулись его красивые волосы.

«Боже, как он изменился, — подумала Анна. — Верно говорят: не работа, а забота старит человека».

— Так что же, Анна Федоровна? — с веселой улыбкой спросил Яковлев.

— Простите, — встрепенулась Анна и вначале сбиваясь, а потом все тверже и отчетливее начала рассказывать о Вере, о Лужко, о их жизни, о своих тревогах и подозрениях.

Увлеченная рассказом Анна не заметила, как неуловимо серея, изменялось лицо Яковлева, как сутуло опускались его плечи и мерк веселый и теплый свет в его глазах.

Еще с той страшной ночи, когда он, получив последнее письмо Ирины, впервые ушел с завода и больше полсуток опустошенно бродил по Москве, он раз и навсегда решил для самого себя, что с Ириной все кончено. Решил и почувствовал какое-то никогда не испытываемое отвращение ко всем женщинам, которые жаловались на своих мужей. Ложью и безмерным себялюбием казались ему эти жалобы. Он не мог даже в мыслях найти оправдание для Ирины, и все это внутренне переносил на других женщин.

После этого ему, как парторгу завода, приходилось не однажды выслушивать жалобы на неурядицы в семейной жизни. И он выслушивал, старательно сочувствовал и сожалел, но в душе негодовал и возмущался чаще всего женщинами, считая, что основы семейной жизни чаще всего нарушают и губят они.

И сейчас, когда Анна сказала, что этот самый Лужко инвалид, одноногий капитан, настроился против Веры. Утихшая боль от поступка Ирины вновь с прежним ожесточением нахлынула на него. Только силой воли и выработанной привычкой при любых обстоятельствах держать себя в руках, он подавил желание прервать Анну, сказав, что с такими вопросами нужно приходить вечером, в партком, а не в середине смены, когда у него и от более важных дел разваливается голова.

— Вы же знаете, Александр Иванович, — как сквозь сон слышал он голос Анны, — они же, можно сказать, с детства знакомы, в техникуме учились вместе, столько лет любили…

«Столько лет любила, а увидела безногого, и все к черту», — с ожесточением подумал Яковлев.

— А если бы вы знали, — настойчиво продолжала Анна, — как Вера расцвела вся, когда приехал ее Лужко, как она радовалась… Она же, как стеклышко, как зорька ясная. Ни одного пятнышка на ней. И как голубка своего голубка, любит его. И он, не подумайте, — судорожно передохнув, почти со стоном воскликнула Анна, — он тоже любит ее. А вот случилось что-то, и он переменился.

«А он ли переменился?» — с прежним ожесточением подумал Яковлев и вдруг с удивительной ясностью вспомнил Веру.

Он никогда не допускал и намека неискренности и лжи в Вере, так как раньше не допускал этого в Ирине. Это невольное сравнение впервые толкнуло его на мысль о причинах последнего письма Ирины. Может, и Ирина поступила так только потому, что была до предела честной? Но он тут же отбросил эту мысль, и сухо спросил Анну:

— Так вы говорите, что офицер, капитан, без ноги и нигде не работает?