— Танки слева, из-за бугра. Гранаты и бутылки — к бою! — звонко прокричал вдруг лейтенант Дробышев. Алеша вздрогнул, недоуменно взглянул на лейтенанта и, мгновенно сообразив, что нужно делать, расстегнул сумку и выложил на бруствер деревянные подобия гранат и бутылок. За изгибами траншеи справа и слева виднелись зеленые макушки касок. Там, видимо, также проходили «обкатку» другие расчеты и отделения.

— Гранатами бить в гусеницы, бутылками — в моторную часть, — тревожным шепотом напоминал Чалый. — Только не психовать, не суетиться, а все делать спокойно, точно, с расчетом.

«Из-за чего психовать и суетиться? — осуждающе подумал Алеша. — Что особенного! Танки, ну и пусть танки, стукнем и — будь здоров!» — сам не замечая, самодовольно повторил он любимое изречение Гаркуши и спокойно, с твердой уверенностью в своих силах, прислонился к стенке траншеи.

— Да где же они, что же не идут? — нетерпеливо пробормотал Ашот.

— Нэ торопись пэрэд батьки в пэкло, — съязвил Гаркуша. — Придуть да як навалются, як начнут гусеницами утюжить, и нибо помэркне.

— Прекратить разговоры! — яростно прикрикнул Чалый.

Гаркуша смиренно потупился и лукаво подмигнул Алеше, неповторимо копируя рассерженного командира расчета. Алеша фыркнул от смеха и вдруг всем телом вздрогнул, прижимаясь к стене траншеи. Неизвестно откуда налетевший шквал звуков задавил все, и только через минуту Алеша понял, что это взревели танковые моторы, воровато оглянулся и, убедясь, что никто не заметил его испуга, неторопливо переложил болванки. Гул моторов постепенно становился ровнее и тише, но вдруг снова взвихрился до предела и послышался металлический лязг гусениц. Не то лейтенант, не то сержант прокричал какую-то команду, но Алеша не расслышал и вопросительно посмотрел на невозмутимо спокойного Гаркушу.

Сержант опять что-то крикнул, и только по движению губ Алеша понял: «Не волноваться! Не спешить!»

«А я и не волнуюсь, — мысленно сказал Алеша, — и спешить не буду. Ударю точно, без промаха».

Едва подумав это, он сразу увидел вынырнувшие из-за желтого бугра три танка. Средний шел прямо на Алешу. Неуловимо быстро мелькали его отполированные гусеницы. Черный кружок поднятой пушки угрожающе перемещался то вправо, то влево. Серая, с темными пятнами броня холодно отблескивала под лучами солнца. Вся тяжелая, сотрясающая землю громадина шла, казалось, с невероятной скоростью. Алеша пытался сообразить, сколько же пройдет времени, пока танк приблизится к траншее, но рука сама по себе потянулась к болванке, сжала ее и, взмахнув, опустилась. Болванка бессильно шлепнулась почти на самом бруствере траншеи. Еще не поняв, какая грозила опасность, если бы вместо деревянной болванки была настоящая граната, Алеша схватил вторую болванку, потом третью и метнул их, казалось ему, в самый танк. Но когда болванки упали на землю, то до танка было еще метров сто. От горечи и обиды Алеша чуть не закричал, встряхнул пустую гранатную сумку и рывком склонился к Ашоту, надеясь взять у него болванку. Но тот, так же расшвыряв весь запас, растерянно опустил руки и пугливо осматривался по сторонам. Израсходовал свои болванки и Гаркуша. Только один Чалый, пригнувшись, как перед стремительным прыжком, держал по болванке в каждой руке.

Лейтенант Дробышев взмахнул красным флажком, и танк, подойдя к траншее, остановился.

— Эй, матушка-пехота, — высовываясь из люка, прокричал курносый танкист в неуклюжем шлеме, — что мажешь. Ни одной гранатки не добросили. Если так воевать будете, фрицы вас, как курят, передавят.

— Не форси, сазан пробензиненный. Ты иди-ка вот сядь, а я на тебя поеду, — с перекошенным от злости лицом, отругивался Гаркуша. — Герой против деревяшек, а ты вот пошуткуй, как я настоящую возьму.

— Давай попробуем, — отпарировал невозмутимый танкист. — Только раньше письмо прощальное своей милахе накатай. Да по-честному все пропиши: «Погиб, мол, я дурья башка, из-за неумения гранаты швырять, подыскивай другого себе, который половчее да языком поспокойнее».

Взбешенный таким отпором, Гаркуша хотел что-то выкрикнуть, но лейтенант Дробышев строго взглянул на него и махнул флажком.

— Ну, вояка, — на прощанье крикнул танкист, — прячь душу за голенище, а то без смерти на тот свет улетит.

— Давай, давай, вобла копченая, — пробормотал Гаркуша и грузно полез собирать свои болванки.

Во второй заход танк двинулся еще быстрее. Намереваясь первым же броском сразить его, Гаркуша схватил болванку, злобно сжал губы и, упираясь ногой в ступеньки траншеи, выполз на бруствер.

— Гаркуша убит, — крикнул Дробышев.

— Як так убит? — огрызнулся Гаркуша.

— Пулей танкового пулемета, — спокойно ответил лейтенант и строго приказал:

— Укрыться!

Гаркуша, кряхтя, сполз в траншею и тайком от лейтенанта погрозил танкистам волосатым кулаком.

Или отвлеченные выходкой Гаркуши, или от волнения Алеша и Ашот опять побросали свои болванки раньше, чем танк приблизился к траншее. Дробышев резко махнул флажком, и танк вернулся на третий заход.

Опустив глаза и от стыда боясь поднять голову, Алеша собрал болванки и расслабленной походкой вернулся на свое место. Весь интерес к тому, что происходило, совершенно пропал, и он равнодушно смотрел на унылый бугор, за которым скрылся танк. Ему захотелось, чтобы с танком случилось что-нибудь, и он не смог бы вновь двинуться к траншее, так противно шлепая гусеницами и ревя мотором.

— Самое главное в бою — выдержка, спокойствие, — прервал его оцепенение неторопливый голос лейтенанта. — Поспешность, один опрометчивый поступок могут стоить жизни.

«А вы-то откуда знаете, тоже на фронте, говорят, совсем недавно», — неприязненно подумал Алеша и, взглянув на лейтенанта, густо покраснел. На четко облегавшей грудь гимнастерке Дробышева блестел на солнце новенький орден Красного Знамени. Алеша вспомнил, что Дробышев и Чалый были награждены орденами за подвиг под Воронежем, где они вдвоем подавили четыре фашистских пулемета и спасли от гибели целый батальон.