Шрифт:
Миллион долларов не иголка, и озабоченные мужчины из ближайшего окружения папаши принялись выяснять, кто же это такой умный нашелся, кто бесцеремонно провел чуть ли не антигосударственное карапчи?
Веревочка вилась коротко и привела к Воливачу и Судских. Никто из наушников не рискнул самолично подвергнуть наказанию двух ослушников, президенту' лишь намеками на беспредел в органах. Президент стал глух на ухо и просил говорить громче. Громче никто не рискнул опять же, тогда разгневанная госпожа имиджмейкерша назвала имя Воливача во весь голос. 0lb>ычно она" любила оставаться в тени, тихо приворовывала, где сумерки, а шашни вовсе вела в потемках. Не обладая статью царицы Екатерины, она умудрилась заводить любовников из первых рыжих красавцев, не имея царской хватки, хотела слыть богатейшей и знатнейшей. Л устраивать визг в папиной опочивальне умела знатно, до самой ноты си в пятой октаве. Выживший из ума папаша больше всего не любил этот визг и мельтешение перед глазами, раздражающее сетчатку глаза и слизистую оболочку желудка, из-за чего случаются кровоточащие язвы. Ему до чертиков надоело мельтешение, надоели просители и наушники, отчего он поглупел и хотел только умереть спокойно. И не мог. Не давалось ему разрешения предстать перед Божьим престолом, будто Всевышний покарал его долгим умиранием, чтобы запечатлел он в сознании порожденное им безобразие перед сошествием в самые нижние ярусы ада.
Наблюдая за сказанием своего чада, некрасивого и плотоядного, он покорно выслушивал потоки злобы на все и всех. Что не дадено ей стати и тела красавицы. Что се любовники наживают богатства за ночь утех с ней, а потом смеются в открытую. Что обманывают се везде, теперь вот и органы вынули из сс кармана миллион. Что некому защитить сс от произвола, а папаша, старый пень, наивно считает, будто бы держит бразды правления державы прочно, а его всерьез никто не принимает. Л поэтому страдает она, единственная и первая — имиджмейкерша, магесса, принцесса и вообще папесса.
И слезы.
Они прокапывали душу отца до самого дна, а лежи он на половичке — и половичок бы напитался сыростью, чего с детства не любил папаня. Именно влажного половичка. Он мочился под себя в детстве, и мать, спасая от порчи простыни, стелила ему половичок на кровать.
— Ну, хорошо... Хорошо! — подняв руки, рявкнул отец. Это стоило ему больших усилий, и он замолчал надолго. Очень трудно восстанавливался мыслительный процесс, еше хуже речевой аппарат. — Я... велю... органам... разобраться.
— Кому ты чего скажешь, если сам Воливач украл у меня эти деньги! — топнуло нетерпеливое чадо ногой. — Должен Совет Безопасности разобраться с ним! А ты пока расчухаешься — год пройдет, я сама велю разобраться!
— Тогда... шта... зачем я... тебе?
— Никому ты не нужен, кроме пас! Я всегда тебе говорила, нужно опираться на ссмыо, а ты не слушал, строил из себя мудрого политика, да над тобой давно смеются в открытую! — налило мелкой дробью чадо по ушам, и было больно.
— i Ihktoне смеет потешаться над президентом! выпалил в ответ он и сразу ослаб после такой длинной фразы.
— Господи! Как бы кондрашка не хватил! — забеспокоилось чадо и поспешило вызвать дворцового лекаря.
Тот измерил давление, пошупал лоб и стал готовить укол. Чадо поспешило и тут:
— Что ты ему колешь?
— Успокаивающее, — бесцветно отвечал лекарь. Ему не меньше других надоело ходить на веревочке и но одной досточке. Никто, конечно, этого не делал, поделали вид все.
— Возбуждающего! — прошипело чадо. — Мне лучше знать, что ему надо колоть!
— Успокаивающего, — слабым голосом настоял отец. Он всегда поступал с советами чада наоборот. И с другими советами, не веря даже себе, пе знал, как поступить, и при выборе нужного решения слыл оригиналом.
Изучая в детстве немецкий язык, он лепил такие фразы, что ахали преподаватели, а одноклассники знающе хихикали. Борька слыл в их среде дубовым с кличкой «холь- цауге*, что по-немецки значит сучок, дубее не бывает. Наконец учителя немецкого осенило: «Я долго полагал, Борис, что ты чересчур умный, а ты, оказывается, не знаешь правил элементарной грамматики!»
С немецким языком он так и не совладал, но вывел дня себя первое правило жизни: делать не по правилам, привлечешь внимание, прослывешь умным человеком.
Само собой, такого умника пе могла не усыновить коммунистическая партия.
— Дайте отдохнуть, — попросил президент.
Ему помогли идти. Взяли под руки и увели в опочивальню. Разули, раздели и уложили в постель. Офиииаль- по это называлось — президент работает с документами. Лежать было его любимым занятием, после того как запретили выпивать и закусывать. Протертые овощи, кашка, бульончик... Никакой радости.
Лежа он размышлял. Чадо задало непосильную задачу. Силы у него не те, с Воливачом задираться опасно, и с Судских опасно, и откуда силы? Хочется на покой, а тормошат ежедневно, еженощно, его угасание заставляет прихлебателей торопиться урвать хоть еще кроху-другую.
«Меня земля не примет», — сказал он жене однажды, и та, жалеючи, успокаивала, уверяла в царской правоте: и необычный оп, загадочный для всех, а это главное для политика — быть загадочным.