Шрифт:
Па звонок у входной двери открыла Сичкина.
— Добрый день. Женя, — улыбнулся Судских. — Толмачев на месте?
Сичкина приоткрыла рот. Этого мужчину с уверенным взглядом и приятной внешности она видела впервые, по как будто он давным-давно был предметом ее раздумий. Штатская одежда ничего не говорила ей, по трое парней за его спиной в спецназовской форме напутали порядком.
— Не надо так волноваться, Сичкина, — успокаивал Судских. Велел всем оставаться в приемном покое, а сам двинулся по коридору мимо ошарашенной медсестры к кабинету Толмачева. — Генерал Судских, Управление стратегических исследований, — представился он не менее ошарашенному главврачу. — Верите ключи, будем осматривать ваших подопечных.
У Толмачева не нашлось сил спросить: «По какому праву?» И он отметил, что этот человек, которого он видел впервые, был знаком ему как родной отец. Дрожащими руками Толмачев взял со стола связку ключей и понуро двинулся вслед за неожиданным посетителем. С генералами пе спорят, а от этого шел и серный запах черта, и елейный ангела. Как будто ему на роду была написана встреча с ним, жуткая встреча. Пришелец чувствовал себя здесь полным хозяином, Толмачеву оставалось повиноваться.
Открыли первую палату.
— Кто ото? — спросил пришелец.
385
— Не знаю, их привозят под номерами, — пролепетал Толмачев. — Служба администрации президента или по
13 Зах. .3048
договоренности со службой администрации президента. Я подчиняюсь ей.
— Ладно, — согласился Судских. — Я сам буду называть имена, если служебный долг не велит вам, а врачебного и человеческого вы не соблюдаете.
Улыбка генерала показалась Толмачеву гримасой Горгоны Медузы.
— Смотрите, — указал Судских на привязанного жгутами к кровати человека. — Это самый честный человек в стране. Г1о доброте душевной он помог мерзавцу президенту стать персоной, и он отплатил ему черной неблагодарностью. Развязать и привести в человеческое состояние. То ли вы не видели его прежде?
Открыли другую дверь.
— Л здесь у вас томится известный академик, который честно сказал Ельцину, что самодурство и безграмотность Гайдара приведут страну на край пропасти. А ото; — ука- зат он на скрюченного человека на постели в другой палате, — единственный в Думе депутат, кто в одиночку решил биться с алчными коллегами.
— Его только что привезли! — фальцетом воскликнул Толмачев.
— Понял, — поверил Судских. — Как только он сказал: «Мне с мерзавцами не по пути». Здравствуй, Осип Семенович, выходи па свободу, еше не вся Русь сошла с ума.
— Мы с вами знакомы? — На почерневшем лице Забубённого жили только неистовые глаза.
— Еше как, — твердо ответил Судских. — Мне с мерзавцами тоже не по пути. Пошли дальше, — бросил он Толмачеву и вошел в следующую палату. — А это кто?
— Он добровольно, — кое-как выдавил Толмачев.
— А то вам пе известно, что операции на шишковидной железе строго-настрого запрещены? Или вам не знаком эффект Эльджерона? Вам, врачу? Его мозг достиг чрезвычайной вершины развития и умирает. Вы его умертвили. Вы сознательно, по приказу свыше убивали тех, кто мог остановить сумасшествие rстране. пособник саганы, Толмачев! Л это ч-joза персонаж? — остановился он па пороге другой палаты, более просторной и комфортной, с телевизором и далеко не больничной обстановкой, с ковром на полу.
— Врач здссь ни при чем, я сам согласился на операцию за сто тысяч долларов, — самодовольно и тоном непререкаемым ответил пациент. — Я депутат Госдумы Вавакин.
— И вам захотелось быть суперменом? — язвительно спросил Судских. — В небожители потянуло?
— А хотя бы и так? — вызывающе скатал Вавакин. — Не вахт же одному. Кто вы такой?
— Это уже пе имеет- значения, — за Судских ответил Толмачев. Попытка разбогатеть окончилась крахом. — Пациента в любом случае оперировать нельзя. — Он помедлил.
– У него СПИД.
— Еше веселее, — без сожаления смотрел на похолодевшего Вавакина Судских. — На сто тысяч долларов у вас будут пышные похороны. По-моему, справедливо. — сказал Судских и повернулся к Толмачеву. Вавакин его больше пе интересовал. — А с вами что делать? Решайте сами, Толмачев, веревка по вам давно плачет, а мне поможет не встретиться с вами лет эдак через пять.
Пи живой ли мертвый, Толмачев пе подымал головы. Он страшился даже не взгляда этого человека, а самого его присутствия.