Из папиросной бумаги!

– Дядя Юра сказал, что получится, – тихо ответил мальчик и опустил голову.

По фарфоровому затылку скользнул желтый блик.

– Раз дядя Юра сказал, значит, так и будет, – проворковал этот новый, непривычный Громов, едва коснувшись губами фарфоровой гладкой головки.

Он обернулся, и Ольга вздрогнула, встретив его пронзительный молящий взгляд.

– Я не понимаю, – прошептала она, действительно не понимая, зачем она тут, что она может сказать или сделать для этого мальчика и этого мужчины, совершенно очевидно нуждавшихся в какой-то помощи.

– А у меня для тебя сюрприз, Фантомас, – не отпуская взглядом Ольгу, произнес Громов. – Ты посмотри, кто к тебе пришел!

Фарфоровая голова повернулась, и прозрачные серые глаза под выпуклыми дугами воображаемых бровей уставились на Олю.

– Узнаешь? – байковый голос Громова сорвался, треснул, как сухая веточка.

Пытливый взгляд серых глаз метнулся к фотографии на тумбочке, вернулся к Оле, потом к застывшему в мучительном ожидании лицу Громова и снова к Оле.

Она напряглась, не понимая, что происходит, и отчего-то заранее пугаясь.

– Мамочка? – плаксиво кривясь, шепнул ребенок. – Мамочка, ты вернулась!

Не раздумывая, потому что в этот момент невозможно было раздумывать и взвешивать свои и чужие поступки, Оля наклонилась и подхватила ринувшегося к ней малыша. Прижала к себе сотрясающееся худенькое тельце и зашептала:

– Тише, милый, тише, успокойся, все хорошо, ты только успокойся, тише, тише…

– Святый боже! – с неподдельным чувством произнесла женщина в халате.

Она уронила вязанье, и покатившийся на полу клубок потерянным щенком ткнулся в ногу Ольги.

– Мамочка, ты моя мамочка, – шептал ей в шею, сделавшуюся горячей и мокрой, чужой мальчик.

А поверх его фарфоровой головы молящим взглядом смотрел на нее без пяти минут олигарх Андрей Громов.

– Ну… Здравствуй, сыночек, – помедлив, шепнула Оля.

Ваня Жук огляделся, никого не увидел и потянул из кармана часы. Хорошие часы – марки «Полет», старые, конечно, но вполне исправные. Винтажные, как теперь говорят.

Такие часы и на запястье носить было бы не стыдно, не только в кармане, но на руке их было бы видно в тот ключевой момент, когда Ваня мучительно тянулся за подаянием.

Курточные рукава были ему коротковаты, а никакого свитера под верхней одеждой не имелось, одна лишь теплая шерстяная жилетка – экипировка продуманная, подобранная в специальном расчете на добрых самаритян. Упакованные в теплые пальто и шубы прохожие, видя костлявую голую руку побирушки, одетого совсем не по сезону, делались добрее и щедрее.

Ваня спрятал часы, еще раз огляделся, ловко отстегнул грубо выструганный деревянный протез и сразу же спрятал его в потертый рюкзак, который вытащил из-под себя. Взамен достал башмак и обулся. Подвернутая нога, конечно, затекла, и колено болело, а что делать!

Кому сейчас легко?

Свой кусок хлеба – он за просто так не дается!

Пересыпав из пластикового стакана в карман денежную мелочь, набравшуюся за последний час, Ваня сноровисто свернул туристскую «пенку» и поторопился удалиться в глубь темного сквера.

Час пик миновал, офисные здания опустели, поток пешеходов иссяк, и Ванин рабочий день завершился. Зимой он всегда заканчивал рано, вот летом – дело другое. Летним вечером работа у него только начиналась, потому что расслабленные принаряженные граждане гуляли в уютном сквере до глубокой ночи.

Прихрамывая – нога еще не разработалась, – Ваня Жук по неприметной тропинке вышел в глухой аппендикс центральной аллеи.

Летом этот тупичок, с трех сторон огороженный зелеными стенами из самшита, украшал старомодный элегический фонтан, который Ваня про себя горделиво именовал: «Моя зимняя резиденция».

Хотя это было не совсем правильно, потому что летней резиденции у него не имелось. Да и зачем она ему? В теплое время года в южном городе можно с удобством ночевать хоть под кустом, хоть на клумбе.

На зиму фонтан заботливо законсервировали: водомет и подсветку выключили, сток закупорили, чашу накрыли конструкцией из деревянных балок и плотного полиэтилена. Глаз это защитное сооружение не радовало и гуляющих не привлекало, а посему в тупичке, который Ваня Жук считал своим двориком, было темно и тихо.

Ваня предвкушал приятный вечер и скромный ужин, для организации которого, что особенно радовало, не требовалось дополнительных финансовых вложений.

В рюкзаке негромко стукались друг о друга жестянка пива и банка тушенки – дары одного сердобольного мужика и одной доброй тетки, а в кармане куртки (не в том, где лежали часы) похрустывал бумажный пакет со слегка зачерствевшими слойками – обычное пожертвование продавщицы Мани из пирожковой «Ешь-ка».