— Граждане, продолжаем заседание…

— Строят? — спросил меня Игнат, кивая на плотников. Он подсел ко мне на бревно и, тяжело вздохнув, протянул: — Д–да–а…

— От какой боли застонал? — спросил я его. — Или кто помер?

— Д–да–а, — еще раз вздохнул он.

Во вздохе слышалась безнадежность.

— Говори, староста, что тебя терзает.

— Какой я староста? Отменили меня.

— Когда?

— И не знаю. Уснул старостой, проснулся — нет ничего.

— Трус ты, дядя Игнат. До революции и то храбрее был. Что ты держишься за Николая? Ведь не вышло по его. Отобрали землю.

— Это правильно, только знаешь… эх!

— Не эхай… Солдат пришлют из уезда?

— Сабуренков туда тронулся.

— Знаю. И там утерли ему нос. Уездный комитет постановил то же, что и губернский. Теперь Сабуренкову путь один — к Шингареву. Зря мы отпустили его разъезжать. Арестовать бы и держать на хлебе, на воде до Учредительного собрания.

Игнат смотрел на сруб новой избы, выросшей почти наполовину, на мусор и щепки, на кур.

Фома ловко вырубал угол, искоса поглядывая на Игната. Как бы не узнав его, Фома крикнул мне:

— Кто там с тобой?

— Не знаю, — ответил я.

— Игнат, ты теперь вроде управляющий?

— А ты руби. Мы свое дело знаем, — обиделся Игнат.

— Вон что. Выходит, новой власти слово сказать нельзя. Поделили землю с кокшайскими?

— Овес уже взошел, а ты про дележ.

— Подожди, — погрозился Фома топором, — нагрянут каратели, тебя на дубу повесят.

— Меня после тебя.

— Тогда вместе, — согласился Фома. — Вон Климов — молодец: не допустил. Эка, сын-то какой у него!

— И у Климова возьмем! — вдруг расхрабрился Игнат. — Не все у воинского за пазухой ему сидеть. А народ — сила!

Опять Игнат другой, будто подменили. И я решил поговорить с ним по душам.

— Дядя Игнат, ты в отцы мне годишься, и не мне бы тебя учить, но послушай. Дело мы так затеяли, что ни отступать, ни раздумывать нельзя. И не думай, что все это начали мы так, сломя голову. Нет. При тебе брат мой Миша говорил, что мы должны делать, если скоро будет революция? Миша не с неба все взял. Он в партии. Теперь в Питер прибыл главный — Ленин. Он всем делом руководит. Что я тебе этим хочу сказать? А то, — если десять лет тому назад наше село хоть и пострадало, зато мы кое–чему научцлись. Тогда мужики выступали не так дружно, а теперь нет такого имения, где бы мужики не захватили землю. Пусть у некоторых в аренду взяли. Аренда полетит, дай срок! Война, дядя Игнат, война для выгод буржуев да бар разъярила нас, открыла глаза, потому и трон рухнул, как гнидой пенек. И раз мы шагнули в такое дело, надо идти твердо. Почему Временное правительство против захвата земли? Потому, что оно из капиталистов да помещиков. Кто избирал его? Само себя избрало. А раз временное, стало быть, непостоянное. Свергнут и их. Только нам не надо колыхаться. Понял, дядя Игнат? Если не понял или трусишь — не мешайся. Но стыдно тебе будет, дядя Игнат. Сын твой убит на войне. Хороший был парень. Он не стал бы раздумывать так, как ты. Вспомни о нем и озлоби свое сердце против богатеев. Гагара тебе, как гусь свинье. Держись за нас. Так-то… — похлопал я по плечу склонившегося Игната. — Сейчас куда?

— К Федору, а от него в имение. Этой ночью чуть сад не порубили. Из чьей-то деревни, чужие. Хорошо, собак Сабуренковых оставили.

Игнат пошел. Я посмотрел на его широкую спину, и чувство досады охватило меня. Как на такого надеяться? Мужик умный, рассудительный, но мутят его мельники. Зачем избрали их мужики?

«Но как только мы помещичью власть посократим, — так богатый крестьянин сейчас себя покажет $ свои лапы ко всему протянет, а лапы у него загребущие…» — невольно вспомнилось мне, даже не вспомнилось, а как будто чей-то голос прошептал эти слова на ухо отчетливо: «Смотри, не смей этого забывать».

— Не забуду, — твердо проговорил я вслух, — а до Николая Гагары доберемся.

С фронта пришел Ленька Крапивник. Он заглянул ко мне вечером, когда я собрался идти к Соне. Она готовила в школе спектакль. Спектаклями начали увлекаться во многих селах.

От Леньки пахло самогоном.

— Дома? — окликнул он, глядя куда-то в сторону. — Ага, вот где. Маменьку твою встретил, она меня обругала. «Что, говорит, друга не навестишь?» Здорово, грамотей!

— Здравствуй, Леня, — оглядел я его, удивляясь. — Как ты вырос! Тебя не узнать.

— Моя маменька тоже чуть признала. Глядела, глядела, да как завоет: «Рябой че–орт, Ленюшка, ты ли это?» Радости нам было со дна через край.

— И отец рад?

— Какой? — спросил Ленька.

Я замялся, но, быстро сообразив, ответил:

— Ну, отчим, что ли?

— Он меня басом: «Куда ранет?» А я ему: «В самую душу». — «На много заявился?» Я ему: «Как надоем, сверну монатки и — айда». Хочу тебе слово сказать.

— Говори, Леня.

— Для такого разговора вроде пропустить надо. Боюсь, слово-то это как раз посередке горла станет. Выпить не прочь?

— С тобой, Леня, да еще при свидании!.. Подожди, кликну свою мамку, она сходит.

— Нет, не ходи. Бутылка на всякий случай тут, кусок хлеба сыщем. Много ли солдатам надо?

Уже темнело, когда мы вышли с ним из мазанки. Был теплый вечер, пахло травой, сиренью, цветом яблонь и вишен. Ходили девки по улице, кое–где звучали песни. Хорошо! Мы направились на гумно. Ленька слегка покачивался. Вдруг рассмеялся и, словно продолжая прерванный разговор, начал:

— «Маманька, — говорю, — как же так? Не было отца, а теперь нашелся?» Она: «Что ж, сынок, терзай меня». — «Зачем тебя терзать, маманька? Его надо бы за ноги повесить!»