Старик лежал на подушках, устремив глаза в потолок. Это уж не был тот могучий Семен Гагара, которого я знал когда-то, это был скелет с желтой бородой и горбатым сухим носом. Все с ним поздоровались. Отец мой с библией отошел к сторонке. Там о чем-то спрашивал его Николай, отец показывал па страницы библии.

Стою, смотрю на Гагару и думаю: «Вот ты, владыка села, лежишь. Ты, когда-то державший всех в своих руках, ты, выжавший потоки слез из бедняков, теперь иссох и врос в подушки. Так подыхай, старая собака. Подыхай, породивший детей, которые долго еще будут мешать нам».

— Как здоровье, дед? — подошел к постели Филя.

— Хорошо живу, — прохрипел старик.

— Читаете писание?

— Ваня читает, я слушаю. Па тот свет готовлюсь. Радуюсь.

— Радуйся, дед. Только тебе не все дядя Иван читает. Дай-ка библию!

Отец, посмотрев на Филю, подал книгу. Филя открыл наугад, нагнулся над стариком и, подражая голосу моего отца, торжественно начал:

— И сказал господь Моисею, говоря: революция, царя сшибли! Радуйтеся, людие, веселись, дед Симеоне!

Старик уставил на Филю недоумевающий взгляд, затем, помедлив, тихо спросил:

— Кого?

К Филе подскочил Николай.

— Не надо ему!

— Ага! — воскликнул Филя. — В темноте старика держите?

И опять к старику громко, во весь голос:

— Императора с престола сшибли! Царя больше нет! Земля — народу, власть — народу!

Старик часто–часто замигал, лицо его передернулось и, вдруг поняв, прохрипел:

— У–уйди–и, зме–ей, уйди–и!

Что-то происходит с моим отцом. Все Бремя о чем-то думает, нередко сам с собой разговаривает. По вечерам сидит над библией и — чего никогда не делал — моим красным карандашом что-то в ней отмечает.

Сегодня несколько раз подходил ко мне, вот–вот уже готов о чем-то спросить, но, только тяжело вздохнув, отходил. Какие сомнения гложут моего отца?

Не о революции ли он так задумался? Может быть, его расстроило Мишино письмо? Брат ругает нас, что мы несмело выступаем против эсеров. Большое письмо его мы читали и теперь знаем, кто во Временном правительстве, как захватили власть меньшевики и эсеры. В последнем письме написал, что из-за границы приехал тот самый Ленин, книжки которого мы читали.

Но не письмо же брата является причиной тяжелого раздумья отца? Что же? Вероятно, его сильно поругал Николай за чтение библии.

Снова входит отец в избу и воровато оглядывается.

В избе никого нет, кроме меня с Павлушкой: мать куда-то ушла, Николька играет в бабки на просохшей луговине, сестренка в школе. На улице тепло, с крыши капает.

— Ты что такой? — ободряюще спрашиваю его. — Давай поговорим.

Как он оживился! Сел, понюхал табаку и меня угостил. Видно, обрадовался, что мы одни.

— Тятя, откройся, как попу на исповеди. Что тебя мучает?

— Ко псу его, попа, — сердито заявил отец.

— Неплохо сказано. Дальше?

Отец вздохнул и отозвался не сразу. Низко нагнул голову и задумчиво, будто не ко мне обращаясь, сказал:

— Библия мучает…

— Зачитался, что ль?

— Видать, так.

— Отец, — строго сказал я, — говорят, от библии много людей с ума посходило.

— Ия вот–вот рехнусь.

— Не советую. Брось ее читать. В одном месте в ней так, в другом напротив.

— Это шут с ней. Но ты гляди, сынок, — с горечью воскликнул он, — там в ней одни убийства, войны… — И, махнув рукой, замолчал.

— Договаривай, отец.

— Пост великий, а то бы сказал… Ну, как есть, грех один! — выкрикнул он. — Соблазн! Про баб, про этот… блуд! Развратницы какие-то они, продажные! А бог?.. Как… злодей! Сколько народу сотворил и погубил. Зачем? Нет, в этой книге одна… прокамация.

— Это что за «прокамация»?

— Затмение мозгов, — пояснил отец и начал приводить пример за примером из этих «прокамаций». У него хорошая память. — Сколь народу истреблено, не счесть. Какие кровожадные: режут, душат, камнями бьют. И на все божье благословенье. Прости меня, господи, и бог-то у них истинный… разбойник… Словом, озорник, — смягчил отец.

— Тятя, брось эти книги в печь. Голову они тебе мутят. А голова пригодится. Да и время не такое. С попами тебе не по пути. Ты слышал проповедь нашего? Не о святых делах говорил он с амвона; революцию клеймил, проклятия призывал, антихристом грозил. Ополоумел поп от революции. Но мы доберемся до него. Сорок пять десятин земли отберем. Читай газеты. Будем рай на земле строить. Хотя, правда, земля-то пока еще не вся наша.

Угрюмый вышел отец из избы. И когда вышел, Павлушка сказал: