Птичьи права
вернуться

Гордон Гарри Борисович
Шрифт:

НА ЗОРЬКЕ

Колени мокры от росы, В мозгах невнятный гам, Колени мокры, а трусы Сползают по ногам. Бреду до берега реки, Табак во рту горчит, А из бамбуковой руки Еще бамбук торчит. В тумане вымокший лесок Скрипит, как старичок, А возле глаз наискосок Болтается крючок. Не поднимая головы Дошел. — Вот это да! И глянул на реку — увы, А там — опять вода.

«Так мерзнуть можно только в мае…»

Так мерзнуть можно только в мае, Когда махровая сирень Стоит, закат перенимая, И тень наводит на плетень. И, память храбрую тираня, Пустует дом с вчерашним днем, И, солью шевелясь на ране, Я долго растворяюсь в нем. Темно. Кубические метры Продолговаты и сыры. Кругом разбитые предметы Какой-то сыгранной игры. А за окном — лазурь и пламя, Да изумрудная трава. А над лугами, над полями, Там, где кончаются слова В предгрозье ледяного пира Лукавый ангел приоткрыл Букет хрустящего пломбира Под шорох ацетатных крыл.

«Отогрейся щами…»

Отогрейся щами, Чаю вскипяти, Ночью обещали До тридцати пяти. Не дрожи под шубой, Не бубни в тетрадь — Неразменный рубль На еду не трать. Чтоб поэт спал прозой, Ночью, по-людски, Для того морозы, А не для тоски.

«Можно так: среди белого дня…»

Можно так: среди белого дня, Одуревши от суетной гонки, Съехать с детской раскатанной горки, У ребенка фанерку отняв. Только ты повнимательней все ж: Будет лед неожиданно скользким. Мордой в белую въедешь березку, А потом докажи, что не врешь.

«Как там: — «Яром, долиною»

Как там: — «Яром, долиною» — Пели, пели, Гарцевали на скрипучих табуретках, И под цокот кухонной капели Пили бормотуху. Водку редко. Что-то в этом было, что-то было, Значит было, раз жена молчала, Что молчала — и сама любила, Только вместе с нами не вещала, А тихонько, чем могла кормила. Вот и дети нарожали внуков. Вот и рыжий скоро будет лысый, Молча понимаем мы друг друга, Умные, как свиньи или крысы. Что греха таить — мы стали хуже Изнутри немного и снаружи.

«Когда-нибудь в мирной беседе…»

Когда-нибудь в мирной беседе Начнешь завираться, и тут Свидетели прошлого — дети Такое тебе наплетут… Бравируя памятью, прямо Напомнят, мол ветер гудел, За столиком плакала мама, А ты все в окошко глядел. Будильник на полочке тикал, По радио пели не в лад… Ты был в пиджаке и ботинках, На маме был желтый халат. Они как собаки и птицы Дерзить норовят и вопить, И все потому, что водицы Дадут напоследок испить.

«Нас вывезла любовь до гроба…»

T. А.

Нас вывезла любовь до гроба. Один хомут, одно рядно. Мы так друг с другом заодно, Что одиноки стали оба. С настырной цельностью микроба Все отвергаем за одно Желание — нащупать дно, Когда его относит злоба. Плывем, покуда хватит сил. Но только боже упаси Цепляться друг за друга в Лете Где чайки закричат как дети, Крылами станут хлопотать, И воду лапками хватать.

«Меру доброго и злого…»

Меру доброго и злого Через годы перенес. И собачий нюх на слово, И холодный мокрый нос. Ироничное актерство, Шило в стуле, в горле ком… Жизнь прошла — и вот утерся Чистым носовым платком. Как душою не усердствуй — Выправилось, зажило — Круглый год теперь на сердце Как весною, тяжело. Разъедается дорога Облаком. Одна беда — Желтого окна Ван-Гога Не увижу никогда.

БЛУДНЫЙ СЫН

Вернулся блудный сын. Родительский кефир Голубизны придаст Его глазам тяжелым. Он уплетает сыр. А тот беспутный мир Когда-нибудь предаст. И потому ушел он. В том мире под звездой Он дрался на ножах, Напитки допивал В захватанных стаканах, Потом детей рожал, Поскольку молодой, И песни распевал О грустных уркаганах. К отцу пришел сосед, Во сне вздохнула мать, В карманах держит брат Увертливые пальцы, Отец болтлив и сед, Мать начала хромать, Брат хочет воровать, Сосед пришел трепаться. А в мире под звездой, Где он горел огнем, Не помнили о нем, И даже не хватились, Ни те, кого он бил, Ни те, кого любил, И шрамы заросли, И дети заблудились.