Птичьи права
вернуться

Гордон Гарри Борисович
Шрифт:

«Ночь милосердна. С ней…»

Ночь милосердна. С ней, Как овцы от ножа, Все сущее тесней Сбивается, дрожа. Не различая каст, Небесная свеча Всем во спасенье даст Соломинку луча. Но вот за валом вал Восстала твердь на твердь, Что мрак навоевал Во тьме не разглядеть. Спасались на бревне, И, вероятно, мы Распластаны на дне Девятым валом тьмы. Еще на миг темней, И станет различим, С чьим именем светлей, И невозможно с чьим Сомкнуть усталых глаз, Вкушая плотский мед. Его усмешка нас, Как губы, разожмет.

«Среди людей я буду самый старый…»

Среди людей я буду самый старый. Среди людей я буду самый лысый, С блаженной византийской головой. Мне преподносят милые подарки: Коробка папирос, конфеты, вобла, И в голове моей сияют мысли, Как будто в старой церкви — детский сад. Мне подобает слушать разговоры, И ногтем, древним, словно черепаха, По медленным страницам проводить. Я буду, вероятно, кушать дыню, Когда мой мир сожмется до размера Аквариума. Розовая рыбка Махнет прощально белым плавником. Потом в мой кабинет войдет старушка, Поднимет с полу чистый лист бумаги, Рассеяно положит на диван…

КОВЧЕГ

Все это плутни королевы Маб

В. Шекспир
В начале марта вымокла толпа На остановке. Лил тяжелый дождь, И снег, разоблаченный, словно ложь, В смятеньи и печали утопал. Так начиналась ранняя весна. Порою високосная блесна Спускалась к нам на дно сквозь облака, Но клева не было. Картошку из кулька Жевало человечество. Мороз Окончился. Был авитаминоз, И солнечным соблазнам не сезон, И пропадало время, как сазан, Забытый в лодке пьяным рыбаком, Прикрытый мокрым носовым платком. Я догадаюсь, может быть, в конце, Что дело не в улыбчивом лице, Что всякий затянувшийся концерт С хорошей миной при плохой погоде На уличного клоуна походит С венцом, напяленным на канотье. Что полуправда, полунищета, И полумужества убогая тщета Качаются на стоптанных ногах, Как пьяница с ребенком на руках. Он станет в очередь, а подойдет — черед, Без очереди пива не дадут, Пересыхает беспризорный рот, Заплачь, младенец, не сочти за труд… Заплачет, догадается дитя, Натасканное на стакан питья. Мне слышатся другие голоса, Полезные, как звонкая коса, Жизнелюбивые, как лошади в овсах В июньский день на берегу крутом. Я догадаюсь, может быть, потом, Что чрезвычайно важные вопросы Стояли в это время в небесах: Для человека, дерева и пса Уже была почти готова осень. Планировались тысячи смертей, Грядущие рождения решались, Распределялись красота и жалость, Любовь произрастала в наготе. Потом пришли апрельские дожди. В густом растворе холода и дыма Была теперь совсем необходима Хоть капля солнца. Черный от нужды О камень терся впалыми щеками И сквернословил грач. Двумя руками Придерживая воротник плаща, К себе питая подлинную жалость, Бежал прохожий, длинно выражаясь, И отраженье за собой влача. Я только начинаю понимать, Как склонна монотонность к милосердью: Согласие наития с усердьем Рождается, когда, как пономарь, Бормочет подоконник. Потаканье Будильника листку календаря, И капель земноводное мельканье Защитной обволакивают тканью, Как скарабея сгусток янтаря. Я помню коммунальный керосин, Семейный запах мокрого белья, И где-то в уголочке бытия Я, самый младший и послушный сын. И тщится печку растопить отец, Негнущимися пальцами мнет глину, Холодным, желтым, с камешками, блином Обмазывает дверцу. В тесноте Касается то локтем, то коленом, И мне неловко от прикосновений, И уголь гасит мокрые поленья, И дым в глаза, и слезы на глазах. Уйти нельзя — отец дает уроки Житейской прозы, нищеты, мороки, И дождь в окне, и коченеют ноги, И за стеной чужие голоса. Стесненно, словно стоя на весах, Я через четверть века помню дом, И слушаю чужие голоса, И пробираюсь ощупью, с трудом По коридору узкому, как тень Ребенка с тусклой лампой в темноте. С чего бы это не гореть плите… Я, кажется, на правильном пути, Осталось глину в тазике найти, Теперь разбавить дождевой водой, И этот ком, не слишком ли крутой, Какой холодный кафель… Между тем Раскрылись двери, показалась тень, Выходит мальчик, тихий, но живой, С нечесаной курчавой головой. Он говорит: «Здесь нету никого, Плита горит, не нужно ничего.» Я только начинаю понимать, Насколько монотонно милосердье, И капли, словно добрые соседи, Внимательностью могут донимать. Поскольку многотомное наследье, Как результат соития усердья С наитием, еще не решено, — Настойчивая капля состраданья Становится естественною данью, Что воздает неоскудевшей дланью Апрель, упрятав воду в решето. Проматываясь в нестерпимой тяге К одной из самых благодарных магий, Так много назаимствовал добра, Что даже галилейскому бродяге Я задолжал таланта полтора. И, пребывая в яме долговой, Я горестно качаю головой, Подсчитывая шансы избавленья: Когда б я помнил чудное мгновенье, Или печаль была полна тобой, Иль если б точно знал, что вечный бой, Я б избежал тревоги и томленья. Тому, кто в главной роли, ни к чему Партнеры. Монологом обойдется, Посомневается, поплачет, посмеется… Куда трудней Меркуцио. Ему Необходим противник, иноверец, Чтобы при нем на раны сыпать перец, Швыряться бисером и призывать чуму На все четыре стороны, хотя б Все это плутни королевы Маб. Не так уж много на земле друзей, И среди них грешно искать партнеров, Механиков, статистов и суфлеров, Сосредоточенных, как белка в колесе. А из врага не выйдет даже враг, Способный поддержать тебя на сцене, Который и зарежет, и оценит Твои способности уйти во мрак. Игра такая не окупит свеч. Я предлагаю лампочку зажечь, И луковицу посадить в стакане, Посуду вымыть, выдумать обед, Утюг отремонтировать, пока не Благовестит об окончаньи бед Лиловый голубь, прилетевший с юга, На подоконник спрыгнувший упруго. По лености мечтателен и мглист, Рассудок мой, спасаясь от смятенья, Как лягушонок, шлепнулся на лист Тяжелого и теплого растенья. И вот я вижу допотопный дом, На каждой ветке яблоки в саду, В густом ультрамариновом пруду Две розовые утки кверху дном. Сад теребит вечерняя жара, В сарае кошка молоко лакает, И женщина выходит со двора, Протяжным голосом кого-то окликает. Но я не сторож брату моему. К чему мне знать, куда девался Авель, Скорей всего, он собирает щавель — Занятие по сердцу и уму. И Каин спит, умаявшись, в лесу Не ведает греха ни сном, ни духом, Лишь изредка поводит волчьим ухом, Отпугивая жалкую осу. Мычание доносится из хлева, И женщина тревожится и ждет, Посмотрит вправо, а потом налево, И снова каждого по имени зовет. Почти не знаю ничего о том, Как майский ливень разрушает горы, И с корнем выворачивает норы, Прорытые старательным кротом. Несет душеспасительная сила Сплошной поток густеющего ила: Обломки мух, древесная кора, Окаменелая девонская икра, Голубизна и зерна хлорофилла, Все это, камни подмывая, плыло, Во мгле плывущим ландышем убило Проснувшегося в муках комара. Не надо больше никого искать, Теперь я начинаю привыкать К погоде, словно к форменной одежде, Как привыкают к вере и к надежде, В конце концов, все так же, как и прежде.

ГОЛОЛЕД

«Я не в накладе был, пятак…»

Я не в накладе был, пятак За рубль принимая. И не от гордости, а так Спина была прямая.

АВТОБУС

Трясется автобус маршрутный. Туман начинает редеть. Трясется автобус, и трудно Что-либо в окне разглядеть. И что-то читает в билете Старик в сапогах дорогих. Он умер в десятом столетье И выглядит лучше других. И мальчик, над Яхромой сбитый, Еще неуверен и бел, И пух, преждевременно сбритый, Прилип к покрасневшей губе. И дама в искусственной шубке Глаза прикрывает рукой… Прикрыт раздраженностью хрупкой, Зияет глубокий покой. Автобус трясется и дремлет, Никто не желает сойти. Все умерли в разное время, Все едут к восьми тридцати.

«В Москве ноль градусов. Петляя…»

В Москве ноль градусов. Петляя, Вода клубится, словно дым, Вливаясь в узкие следы Нерасторопного трамвая. Плетутся граждане, неловки, Да кто отважится спешить Доковылять до остановки И до автобуса дожить. От магазина к магазину Толпятся, мешкают, молчат, Ворчат на моросящий чад Под небом цвета керосина. И по привычке многолетней, За каждой замкнутой спиной Я спрашиваю: «то последний?» И слышу: «Будете за мной»

«Последним временем нещадно дорожа…»

Последним временем нещадно дорожа, Томясь в тенетах, пропадая в нетях, Как Змей Горыныч в устрашенье детям, Томится моросящая душа В игольчатом конце карандаша. Устали губы от условных слов, Устало сердце силиться и злиться, Осталось мелким дождиком излиться, И после, на поверхности рябя, Найти лицо и потерять себя. Вплестись в бульвар веселых старичков, Пустеющих за стеклами очков В оцепенелом городе столицем. (Какие нужно надевать носки, Чтоб в этот поздний и тяжелый час Под липовыми кронами топчась, Не испытать озноба и тоски, И совестью небесной чистоты Посвечивать в намокшие кусты). Почти почтительно с лица снимаю лист, Сухой, как голос высохшей гортани, И почерневший, словно коротанье Пустынных дней среди постылых лиц. Пора понять: когда не удались Намеренья благие, ненароком Не стань в своем отечестве пророком, А тихо и достойно удались.

«Все, чем жил благоговейно…»

Все, чем жил благоговейно, Невмещенное в слова, По бутылкам от портвейна, По подушкам рассовал. Угнетенный Божьим даром, Всю духовную еду Разбазариваю даром, Словно с обыском идут. Отберут стихи и книжки, Завернут в мое пальто… Может быть, и есть излишки, Только не придет никто.

«Все получил, чего душа алкала…»

Все получил, чего душа алкала, И нет причины встать с судьбой на прю. Как лампочка, не выдержу накала, Сверкну поярче и перегорю. А вот штанами так и не разжился, Проводит по одежке взгляд косой. А смерть как смерть — в обыкновенных джинсах Курносая, и с девичьей косой.

«О полнолунии, о…»

О полнолунии, о Волнах внезапной тревоги, О пустоте в эпилоге Вряд ли покажут кино. Вряд ли расскажет печать Как помещусь в полузвуке, Как опускаются руки, Стоит лишь только начать. Как озаряли лучи Мусор застольного бденья — В искреннем заявленьи Вряд ли сосед настучит. Небытие — налицо. Времени не было. Как ты Можешь твердить, что не факты Избороздили лицо.