Птичьи права
вернуться

Гордон Гарри Борисович
Шрифт:

«Вот какое дело…»

Вот какое дело: Брызгая, треща, Сердце отшипело В глубине борща. В теплом детском духе, Лапками шурша, На спину в испуге Шлепнулась душа. Все пометив датой, Занеся в альбом, Тает соглядатай В небе голубом. Кислая капуста, Язва и колит. Свято место пусто, Но болит, болит…

«Все равно из чего, лишь бы только хлебнуть…»

Все равно из чего, лишь бы только хлебнуть — Из колонки, лоханки, ключа Иппокрены Так тревожен и короток выдался путь Из героев-любовников в старые хрены. Я врачиху привычно глазами раздел, Я сейчас пошучу, мы сейчас посмеемся… А она говорит: не оставим в беде, Раздевайтесь, ложитесь, мы вами займемся. А она говорит: — Посмотри на себя, На кого ты похож, невоздержан и выжат… Я в окошко глядел, где на солнце рябя, Тонет стриж, поднимаясь все выше и выше. Я домой уходил по горячей траве, Со старушкой присел поболтать у порога. А она говорит: — Молодой человек, Что вам надо? Идите своею дорогой.

«Что толку, считая морщинки…»

Что толку, считая морщинки, Тревожить себя перед сном… Мы ангеловы личинки В чистилище этом земном. И, логово делая раем, Один исполняем завет: По мере вражды нажираем Пыльцу, и богатство, и цвет. Не ведая трудностей роста, Толкаешься, лязгаешь, прешь… Стать бабочкой очень непросто. Вот разве на Пасху помрешь.

«Что в сердце, что в уме…»

Что в сердце, что в уме, — Поместится в горсти. Прости меня во тьме, И на свету прости. Что до седых волос, До полусмерти жив, Правдивый, словно пес, И как собака лжив. За мой нетвердый шаг, За то, что стол залит, Что не болит душа, А голова болит. Прощения прошу Что был, что сплыл, что есть, Что больше не бужу, Чтобы стишок прочесть.

«Перестарались, перестарки…»

Перестарались, перестарки, Перемудрили. И сейчас Храним сухие контрамарки, Своей свободою кичась. Еще движенья наши гибки, Но шорами затылок сжат: Несовершённые ошибки На чистой совести лежат. И в каждой складке и прорехе, Где строчки спрятаны, тихи, Гремят, как грецкие орехи Вполне созревшие грехи…

«Среди кипарисов у пирса…»

Среди кипарисов у пирса, Тетрадь прижимая к груди, Солдатик, молоденький писарь, Сурово на море глядит. Душа его чувствует ветер, Волнуясь до самого дна. О смерти, о жизни, о смерти Шумит небольшая волна. Мне нравится эта погода, Вино горячит и горчит, И словно сквозь теплую воду К холмам прикоснулись лучи. Закуришь во тьме папиросу, И море всю ночь напролет Про деньги, болезни, про слезы, Про Бог знает что, напоет.

«Последний запущенный сын…»

Последний запущенный сын В линялых отцовских рубахах, Я вышел из хлипких трясин Безверья, гордыни и страха. Был моря размашистый шум, Гремело вино молодое. Я вовсе не брался за ум — Родил себя сам под водою. И в рациональном зерне Особого смысла не видя, Поплелся по колкой стерне В краях, где метался Овидий. Озерный мерещился шелк, Манили заздравные чаши… И поле уже перешел, А дальше что делать, а дальше…

«Одуванчики висят…»

Одуванчики висят, Сыроежки мокрый кратер, Царство белок и лисят, И плотвы на перекате. Тракторная колея, Ливень, холод, мрак кромешный… Что же делать, если я На другой воде замешан. Царских скифов кирпичи, Глина, красная от жажды. Там из солнечной печи Выкатился я однажды. Не мечтая о Руси За две тыщи километров, Над обрывом проносил Брюки, круглые от ветра. Золотой литой залив, Голубой, седой, жемчужный… Ветром жарким, отчим, южным Выперт я под кроны ив. Валерьяна, лебеда… Родина? Конечно, да. Но, казалось бы, родной Старый пруд, покрытый ряской, Недоверчиво, с опаской Расступился предо мной.