Косте должен проверить информацию, которую Виктор Борисович собирал с того дня, когда получил первое письмо.

Арсеньев помнил это мгновенье: смятый конверт, незнакомый почерк… У него запрыгали строчки перед глазами, кровь бросилась в лицо, сильно забилось сердце. Он не верил своим глазам. Это не могло быть правдой. Кто, кто мог узнать? Кто?

Потом он постарался взять себя в руки, попытался размышлять хладнокровно. Но ему это плохо удавалось. Казалось, что сейчас потеряет сознание, не хватало воздуха. Он схватился за сердце, повалился в кресло.
– Тихо, тихо, - шептал он себе, - надо успокоиться, надо подумать…

Может быть, это просто шутка, - успокаивал он себя, - злая, неумная шутка? Кто-то из тех троих решил разыграть его. Шутник… Попадется он ему в руки. Или кто-то решил таким образом заработать на нем? Опять же, кто-то из тех троих - больше некому. Никто не мог видеть и знать о том, что случилось… Они были только вчетвером в том лесу… И тот лесник… И медведь где-то в кустах…

– А что если, – вдруг захолонуло сердце, - и вправду кто-то видел? Господи! Господи, за что? За что? Ведь он оступился всего один раз. И столько лет потом пытался искупить свою вину. Помогал старикам, детям, обездоленным. Неужели все напрасно? Неужели теперь все раскроется? Как он посмотрит в глаза дочерям, Вере? Что он скажет Витюше? Господи! Нет! Нет! Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Он должен все узнать. Он начнет писать, делать запросы, все выяснит. Все еще уладится, все будет хорошо. Но где-то в самой середине сердца тонкой иглой пронзало нет, не будет, не будет все как прежде! Все кончено!..

Виктор Борисович выделил Косте путевку на Черноморское побережье как премию за добросовестный труд. И Костя поехал.

Он успел прислать две телеграммы. До востребования, как они и договаривались.

Через несколько дней Костя погиб. Разбился на машине.

Вслед за известием о гибели Кости пришло последнее письмо, в котором Виктору Борисовичу приказывалось приехать в далекий южный город для последнего решающего разговора. И была названа окончательная цена его дальнейшей спокойной жизни.

Он стал жаловаться на усталость, засобирался в санаторий.

Ему показалось, что Иван заподозрил неладное. Слишком большие суммы стали пропадать, и не только с личных счетов Арсеньева. Он пытался вызвать тестя на откровенный разговор, но тот только вяло отговаривался.

На прямое противодействие у Виктора Борисовича сейчас не хватало сил. От того, что он ни с кем не мог поделиться, у него было странное ощущение, что он потерял опору, словно парил в воздухе, в невесомости, в черной и холодной пустоте. Он чувствовал себя опустошенным, у него не было сил бороться с неизбежным, и он примирился с навязчивым ощущением того, что едет, чтобы не вернуться.

2 Провожать себя в аэропорт он не разрешил.

Простились на крыльце.

Он поцеловал дочерей, жену, внучек. Пожал руку зятьям, вглядываясь в их лица – ясное, чуть рассеянное Иннокентия и серьезное, напряженное Ивана, и уже с каким-то отстраненным равнодушием думал: кто же из них станет во главе его дела? Конечно, временно станет, до совершеннолетия Витюши. В завещании, которое хранилось у нотариуса, он все оставил внуку. Только он будет владеть тем, что создал его дед.

Виктор Борисович присел перед внуком на корточки. Мальчик обнял его.

– Деда, приезжай скорей.

– Конечно, родной, я очень скоро приеду.

Он крепко поцеловал мальчика.

Пошел к машине, обернувшись на прощанье, словно запечатлевая в памяти семейное фото.

Дочери настояли на том, чтобы отец взял с собой на отдых охранника Алексея. После долгих уговоров Виктор Борисович сделал вид, что согласился. У него не было сил спорить.

Этот новый охранник - Леша, так представился он в день их первой встречи, протянув огромную ладонь, и по-детски улыбнувшись широкой щербатой улыбкой, - казался полной противоположностью Кости. Светлые волосы ежиком, голубые глаза, крепкая толстая шея, в которую неизменно упирался взглядом Виктор Борисович, когда иногда пересаживался на заднее сиденье машины после особенно трудного дня. «Хороший парень…», - сказал Виктор Борисович Ивану, который и посоветовал взять Алексея на работу, но сам все время тосковал по веселому взгляду черных глаз, по улыбке, встречающей его в прежние, такие спокойные, дни.

По дороге в аэропорт Виктор Борисович молча смотрел в окно. Алексей начал было рассказывать что-то своей службе в армии, но Виктор Борисович молчал, и парень тоже вскоре умолк.

За окном машины мелькал знакомый пейзаж – желтые квадраты полей, темный лес, синеющий остроконечными верхушками сосен. Сколько раз прежде любовался Арсеньев этой картиной, сколько раз наполняла она его любовью к этой земле, на которой он родился, которую изучил вдоль и поперек, которая дала ему все, что он имел. Где-то там за темной грядой леса еще стоит его родная деревенька, покосившаяся избушка, в которой он жил с матерью и сестрами… И всякий раз, когда он уезжал, он с радостью думал о том, что скоро вернется к этим полям и к этим соснам. Но сейчас ему снова показалось, что больше он не вернется, и он жадно глядел на тихий свет закатного солнца, на медленно плывущие по розовеющему небу облака, на темную полосу леса… словно в последний раз…

В аэропорту Алексей стал вынимать из машины чемоданы. Виктор Борисович взял чемодан из его рук.

– Ты можешь ехать домой!

– Что? – на круглом простоватом лицо появилась растерянность.

– Езжай домой!..

– Но…

– Я полечу один!..

Алексей свел короткие белесые брови к переносице.

– Я не понимаю…

– Тебе и не нужно ничего понимать, - устало сказал Виктор Борисович. – Вот возьми деньги, поезжай домой и не показывайся несколько дней, пусть все думают, что ты поехал со мной.