Виктор Борисович еще раз взглянул на свое любимое семейство, тряхнул седой головой, чтобы отогнать тяжелые мысли, и крикнул:

– Вера, Марья Петровна, садитесь уже, кушать хочется!

За столом стало оживленно, зазвучали голоса, зазвенели бокалы, застучали ложки.

– Ну что, папа, – сказала Люба, вытянув над столом руку с бокалом вина, - выпьем за твой отдых на Черноморском побережье?

– Выпьем! – подхватил Иван, - и как это вы решились, Виктор Борисович?!

Младший зять неглупый расторопный малый, но с ехидцей, вот и сейчас, Арсеньев уверен, Иван намекает на то, что тесть не хочет уходить на покой, несмотря на солидный возраст, дела свои не доверяет никому, даже зятьям, тщательно проверяет каждую бумагу, каждое распоряжение.

В другое время Виктор Борисович не преминул бы затеять с зятем словесную баталию о безответственности, халатности, нерадивости молодого поколения. Обычно он выходил из этих вежливых, но полных едкими намеками поединков победителем, Иван скоро сникал, понимая, что все равно не переговорит тестя. Но сейчас Виктору Борисовичу не хотелось говорить ничего неприятного. Он хотел запомнить свою семью дружной, любящей. Он только улыбнулся.

– Да что-то устал очень. Сердце пошаливает. Хочу отдохнуть.

– Ну и правильно, папочка, - подхватила Иринка, – сколько можно работать. Жаль вот только - маму с собой не хочешь брать. Вместе вам, наверное, лучше было бы.

– Не могу уговорить, - вздыхает Вера Николаевна. – Говорит, от меня тоже хочет отдохнуть.

– И меня тоже дедушка не хочет брать на море, - вставляет удрученно Витюша, - только в следующем году…

– И мы тоже хотим на море!
– хором кричат Катя и Настена.

– Ну вот, закудахтали, - серьезно говорит Иннокентий. – Какой же это отдых, если вы будете вокруг? Тогда и смысла нет уезжать.

– Правильно, - подхватывает Люба. – Папа, ни о чем не тревожься. Отдыхай спокойно. Мы здесь справимся со всеми делами. Сколько захочется, столько и отдыхай. Санаторий прекрасный. Море еще теплое. Лечение будешь получать. Вернешься бодрым, молодым, здоровым.

– Осторожно только надо, – робко вставляет вдруг Марья Петровна, сидящая в конце стола и молчащая до сих пор. – Ведь сестра-то моя двоюродная, Ксения, как убивается по своему Костику, не передать, целые дни на кладбище пропадает, плачет день и ночь. А что плакать-то теперь, не вернешь сыночка-то. А молодой ведь, жена с ребеночком остались. Теперь плачь, не плачь… - Она замолчала, увидев, что все смотрят на нее, уткнулась в тарелку.

За столом стало тихо.

– Жалко парня, - вздохнул Иннокентий, - Толковый был, исполнительный.

– Вот ведь как бывает, - сказал Иван, взглянув на тестя, - премировали путевкой на море, а получилось на тот свет!

Виктор Борисович помрачнел. Ирина, заметив это, поспешила вставить:

– Ну, папа у нас на машине лихачить не будет, будет спокойно на песочке лежать, на солнышке греться. Ох, папка, как я тебе завидую!

– Может, лучше было бы в Эмираты, или хотя бы в Турцию, - произнесла Люба. – Все-таки там спокойнее, сервис намного выше.

– Нет, - чуть раздраженно ответил Арсеньев, его расстроила эта болтовня о Косте, - хочу, чтобы вокруг на русском языке говорили…

– Деда!
– Витюша приподнялся со своего места и громко, так, чтобы перекричать взрослых, сказал, - деда, так ты не забудь, привези мне раковин самых огромных, какие там будут, и краба живого, и тоже самого огромного!

Все засмеялись, словно обрадовавшись тому, что можно сменить тему.

– Тебя краб за нос цапнет, - сказала Катюша, - у тебя нос распухнет и будет как у твоего Джека, когда его пчела за нос укусила.

– А вот и не цапнет, - сказал Витюша, - не цапнет. Я с ним подружусь и буду его изучать!

За столом снова воцарилось то оживление, та близость, та радость от присутствия друг друга, которые всегда существовали в их семье, и которые были основой этой семьи.

Виктор Борисович всматривался в любимые лица, вслушивался в родные голоса. И вдруг снова почувствовал, как ему страшно… страшно до тошноты, до мелкой дрожи в коленях, до озноба, холодными мурашками пробегающего по спине.

Все эти несколько месяцев были для него полны страха - липкого, противного, облепившего его как паутина.

Никогда еще ему не было так страшно.

Ни тогда, когда ребенком он упал в заброшенный колодец на окраине деревни, и больше суток просидел в затхлой сырой темноте, устав плакать и звать на помощь, слушая, как глухо отражается эхо от склизких илистых стен, не поверив сразу, что его нашли, что вытащили мокрого, перепачканного, что мать тискает его и плачет в голос.

Ни тогда, когда он метался по пахнущему хлоркой белому больничному коридору и неистово стучало сердце от животного отцовского страха за младшую, горячо любимую дочку девятнадцатилетнюю Иринку, которую отдали замуж год назад и которая рожала теперь в палате за закрытыми дверями, рожала тяжело, в муках, он слышал ее тоненький мучительно взвизгивающий голос, видел, как бегают в палату и обратно запыхавшиеся медсестры, и молился неумело, дрожа губами: «Господи, боже!.. Пронеси чашу сию, помилуй, господи!.. Не дай умереть моей девочке, господи! Спаси, спаси!..» И пот стекал холодными каплями по лицу и по спине, на лавке сжался в комок молодой зять, муж Иринки, Иван - бледный с виноватым лицом, больно сжимало сердце, и не отпускало, пока не закричал оглушительно младенец, и доктор со слипшимися на лбу волосами, распахнув двери, не сказал, устало выдохнув: «Поздравляю с внуком, Виктор Борисович!»