Звуки и слова брались неизвестно откуда, это было похоже на то, как рождалась новая идея. Создавая свои математические модели, Иван находился на вершине возможного для него счастья, если удавалось найти красивое, неожиданное решение, а сейчас чувство радости и удовлетворения было много сильнее — ведь то, что он творил, было доступно другим. У Ивана было чувство, что его пальцами и голосом управлял кто-то, а он был лишь передатчиком, но это только усиливало остроту счастья.

Иван каждой клеточкой своего мозга чувствовал, что те, кто его слушал, уже начинали любить его, потому что он освобождал их чувства, заставлял их сопереживать ему. Он играл при помощи своей гитары на струнах их душ, и они были ему благодарны за это. Настоящим же чудом было то, что Иван впитывал чувства и стремления людей, находящихся в зале, совмещал с идеей, которую хотел донести, и выражал все это с невероятным блеском и на том уровне сложности, который был понятен большинству присутствующих.

Иван закончил свою композицию и осмотрел зал. Все стоя аплодировали. На него смотрели десятки восторженных глаз. Он подарил им волшебство, и какое! И люди благодарили его за доставленное удовольствие.

Только один человек сидел за своим столиком и не аплодировал, он неотрывно смотрел на Ивана и улыбался. Это был Риикрой. Наконец он поднял руки и, три раза медленно и выразительно хлопнув в ладоши, сказал:

— Браво.

И тут же все начали кричать:

— Браво!.

Хотя зал был полон, за этот столик почему-то больше никто не садился. Потом Риикрой повернулся к Ивану спиной, казалось, он с кем-то разговаривает, хотя за столиком больше никого не было, но Риикрой действительно в это время говорил со своим невидимым собеседником.

— Посмотри, Аллеин, как он красив, наш, как бы это сказать, воспитанник.

— Почему ты говоришь — наш?

— Ну, а чей же еще?

— Он свободный человек, свободней всех.

— Ты меня не смеши только. О чем ты говоришь! Какая свобода? Человеку? Что это и где она?

— Не лукавь, Риикрой, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Нет, ну согласись, Аллеин, он красив. Не знаю, как мужчины, но то, что все женщины будут без ума от него — это точно.

— Будут… — с печалью в голосе согласился Аллеин. — Сколько же осталось для этого времени…

— Немного, я думаю. Видишь, он уже начал свою проповедь. Теперь не остановится. С его энергией и талантом для того, чтобы внушить людям свои идеи, ему понадобится совсем немного времени. Так что доложи своему Господину, Аллеин, что дело — наше общее дело — пошло на лад.

— Ох, Риикрой, твое лицемерие безгранично.

— Ох, Аллеин, ты говоришь так, будто начитался страшных книжек про нас, написанных людьми. Тебе-то так рассуждать — не по твоему уровню.

— Мне жалко людей…

— Ну вот…

— Тебе этого не понять.

— Понять-то я могу все, а вот разделять твою печаль — не могу.

— Что, надеетесь, вам все достанется?

— А почему бы и нет? Видишь, он же, похоже, как настоящий первооткрыватель, пошел своим, то есть нашим, путем.

— Что у тебя за отвратительные манеры…

— Что поделаешь, я вношу во все дух соперничества, такова моя роль в этом мире. Это вашему Господину ничего не надо, кроме любви, а нашему надо, чтобы все росло, и развивалось, и познавалось, а для этого необходимо соперничество.

— Все это потому, что вам не дано создавать свои миры.

— Да. Ну и что? Никаких комплексов по этому поводу у нашего Господина, а стало быть и у нас — нет. Внося разлад, мы достигаем прогресса. Нам достаточно и созданных вашим Господином миров. Ваше дело их создавать, наше — ими управлять.

Иван снял с себя куртку и остался в майке. Его стройное сильное тело рельефно проявлялось в каждом движении. Он действительно был очень красив. Лицо его выражало внутреннюю работу, восторг и любовь. Иван кивнул головой и вновь начал играть.

«Что за музыку он играет? — думал Билл. — Что за стиль? Черт знает, что за стиль! Я не только не играл так, но и не слышал ничего подобного. Но он виртуоз, каких очень мало, — это точно».

Для Аллеина был очевиден и прямой, и скрытый смысл Ивановых песен. Все они посвящались одному и тому же — любви к свободе, которая одна есть настоящая ценность, все же остальное — иллюзия, создаваемая человеческим воображением.

В бар набилась масса народу, те, кто находились на улицах, слушали музыку через открытые двери и окна. Подъехала полицейская машина. Полицейские, увидев, что здесь идет какой-то импровизированный концерт и народ все прибывает, сначала хотели запретить концерт. Но потом, увидев, что здесь играют хорошую музыку, люди ведут себя спокойно, решили не мешать и лишь на всякий случай сообщили в полицейский участок, а сами остались следить за порядком. И концерт продолжался.

Среди великого множества песен, которые сочиняют и поют люди, есть совсем немного таких, которые действительно заставляют человеческие сердца биться чаще. Хорошо, если певцу за свою жизнь удастся исполнить одну-две такие песни. Подавляющее количество песен рождается в результате выполнения авторами и исполнителями ряда условностей, диктуемых модой, принимаемых слушателями, потому что слушать музыку — это одна из их потребностей, которую они должны удовлетворять. И если эти условности выполнены, то музыка воспринимается и иногда становится популярной. Иван понятия не имел, что слушают в Нью-Йорке и что вообще сегодня модно. Он, сам того не осознавая, был скорее не певцом, а слушателем, которому была дана способность воспринимать настроение и чувства человеческой толпы. И сейчас чем больше народу собиралось у бара, тем совершеннее становилось его исполнение.