— Вот это беспредельно, — заявляет к моему ужасу Ксюша и одобрительно целует Игоря. Женечка обнимает их, помогая упасть на стоящую тут же, на платформе, деревянную скамейку. Падает сверху...

Мои мысли кристально ясны, но организм свински пьян. Мне было сложно стоять на ногах, сложно разговаривать и даже дышать. На меня словно взвалили каменную глыбу, придавливающую к земле. «Водка, — понял я, — водка очень тяжёлая. Она расползлась по сосудам и, как ртуть, тянет их вниз. И мне больно...».

Я едва не влип из-за дел, которые ничего не значат для меня. Зачем мне гашиш? Зачем мне водка? Зачем я иду с этими незнакомыми мне людьми туда, куда я не хочу идти, и делать то, что мне делать не надо? Ни за чем. Просто новый уровень умственного разложения. Моё тело не подчиняется душе, моя душа не подчиняется логике, по которой выходит, что настало самое время идти смотреть «Спокойной ночи, малыши» и баиньки. Я стою и ожидаю электричку, чтобы она отвезла меня на заброшенную стройку получать от жизни удовольствие. Прелестно!

— Игорь, мне надо домой, — быстро выговариваю я.

Домой, домой. На тёплый диван. К облупленному потолку. Выкинуть пустые бутылки. Протереть пыль. Жить по-нормальному.

— Больше не наливайте этому алкоголику, — распоряжается Игорь. — Он уже на грани.

Район, где я жил (назовём его N-ский — в честь деревни, на месте которой он возведён), расположен у края многокилометрового незастроенного оврага. По болотистому дну этого оврага течёт быстрая извилистая речка Раменка, а вдоль неё тянется высоковольтная линия. Под гудящими от напряжения проводами сохранились кое-где гнилые деревенские домики, упадочные гаражно-строительные кооперативы и ни на что не похожие, построенные из мусора сарайчики для непонятночего. Границей же между оврагом и N-ским районом служат железнодорожные пути — нейтральная полоса.

На нашей стороне железной дороги на близком рынке желтеют огни палаток; у входа в супермаркет зажигаются матовые белые шары; над шоссе светят оранжевые и голубые фонари; мелькают белые и красные фары автомобилей; висят над землёй окна высотных домов. А на не-нашей стороне, там, где чернеет в длинном и широком многокилометровом овраге болото, так и не занесённое снегом, где доживет своё тысячелетие деревня N-ская, стоит темнота, лают злые и голодные собаки. Древность загнали в угол, и у неё не остаётся надежды, но безразличие, упадок и запустение, копящиеся на месте, откуда деревня ушла, а город так и не дошёл, грозят заполнить собой и то и другое. Так думал я. А может, я только потом, когда увидел Москву после конца света, вообразил, будто в тот момент так думал.

Игорь смотрит за овраг: а там, за километры от нас, подобно зеркальному отражению моего района, обнимает чёрноту другая рука города, такая же мигающая, постиндустриальная. Такая же. О чём подумал Игорь, видя границы родной для нас области пространства? Мне необходимо знать это: он же думал не о том, о чём и я? — не о том, что аквариумы умеют давать трещины и разбиваться?

— Игорь, мне правда надо домой.

— Какой «домой»? — там наша электричка едет.

То была не электричка, а товарный поезд.

В железнодорожном далеке среди неоновых огней показался белый электрический. Яркий прожектор во лбу электровоза несётся к нам через туннель из деревьев, опорных конструкций, снегов, заборов, столбов, акведуков и мостов. Приближается. Странно: прожектор летит с дикой скоростью, а для нас, смотрящих ему в лицо, он практически недвижен.

Тишина. Красная пятиконечная звезда меж двух тусклых фар электровоза. Белая надпись «ВЛ-80».

Немногочисленные пассажиры спешат отойти подальше от траектории движения металлической массы, за белую демаркационную линию, отделяющую край от не-края. Они знают, что если человек будет стоять на самом краю, то ему снесёт голову зеркалом заднего вида, и он сдохнет как василиск. От зеркала.

Электровоз оглушительно гудит, как хочется загудеть от безысходности мне, и приближается так сильно, что я слышу гром его двигателей и скрежетание проминающихся рельсов. Темно, шумно, тоскливо. Пятьдесят или шестьдесят вагонов проезжают мимо, обдавая пронизывающим ледяным ветром, будто их гонят из Нави — древнеславянского царства мёртвых, — и они несут с собой неземной холод.

После проехавшего поезда на снегу между рельсов золотится какая-то жидкость.

«Важно не забывать, — думал я, — волшебных эльфов у тебя дома нет. Ты едешь на заброшенную стройку потому, что в других местах, с другими людьми и вещами всё будет ещё хуже. Ты не можешь убежать отсюда домой, потому что ты убежал из дома сюда».

Всё просто, как интеграл «Е» в степени «Х». Преисподняя это бесконечное неосвещённое полуподвальное помещение под Адом, посреди которого торчит один, как дурак, сатана. Коль скоро в душе завелась её действующая модель, и ты стоишь один в замкнутой накоротко пустоте, надо действовать сообразно. Катиться по наклонной плоскости до конца. Или немедленно прыгнуть под поезд...