Из тумана вышли люди, товарищи Светы и мои покровители: Учитель Кузьма Николаевич и двое Учеников. Последние, впрочем, почти сразу же покинули нас.

— Добрый вечер, — поприветствовал меня Кузьма Николаевич.

Учитель был пожилым человеком с седой бородой; он носил полинялую военную форму цвета хаки и походил на Фиделя Кастро. Это был практически мой современник (ну, может, по календарному времени лет на сорок моложе меня), и даже произношение у него было не как в будущем, а как в начале двадцать первого века, без этих резких «ч» и «щ». Его нужно было слушать очень внимательно. Хоть я и не был его Учеником, меня с первых минут знакомства восхитило количество здравых мыслей, вплетённых в его речь.

Учитель не уважал чужое мнение. Мнение, говорил он, это то же самое, что незнание. А какой смысл уважать незнание?

Учитель не делал святынь из чужих ценностей. Если для кого-то глупость — высшая ценность, почему мы должны делать её святыней?

Учитель говорил, что истина своя не для каждого человека, а для каждого вопроса. Взглянув на одну проблему с разных сторон, два человека могут спорить до бесконечности и так и не договориться. Но это вовсе не будет означать отсутствие истины, общей для них обоих.

Люди, утверждал Учитель, вопреки распространённому мнению, отлично могут понимать друг друга. Чтобы этого добиться, надо лишь чуть-чуть переосмыслить своё отношение к логике. Это задача непростая, но решить её необходимо каждому. Кузьма Николаевич не считал предосудительным решать за людей, что им необходимо. «Не решим мы, — говорил он, — так решат какие-нибудь властолюбивые мерзавцы. И люди им, как всегда, поверят».

Не стоит думать, что Учитель не любил людей. Кого он не любил, так это мизантропов. Во время конца света он на них насмотрелся.

— Отдохнул хоть чуть-чуть? — спросил Кузьма Николаевич.

— Признаться честно, я бы с куда большим удовольствием поработал, — признался я.

— Что ж... — Учитель потёр лоб. — Работы нам хватит на много лет вперёд... Посмотри-ка сюда. — Он отвёл меня в сторону, к неглубокой тёмной яме, из которой химией пахло сильнее, чем везде, и зачерпнул белым пластиковым стаканчиком воду из неё. Потом мы подошли к трактору, и в свете газовых фар я увидел на дне стаканчика густую, зловонную кислотно-зелёную жижу.

— В паре сотен метров отсюда начинается огромная свалка, — объяснил Кузьма Николаевич. — Там и мазут, и ртуть, и серная кислота. Всё это разлагается, никто не знает, какие вещества получаются в результате, как они реагируют друг с другом. Никто толком не следит за мусором. Вот эта жидкость в стаканчике — какие-то фенольные соединения, результат распада пластмассы. Летом свалка горела, а теперь начался сезон дождей. Отходы растеклись, смешались с грунтовыми водами и отравили природу в радиусе нескольких километров. В том числе, погибли пшеничные поля в деревне, находящейся под нашей защитой.

Он извлёк из рюкзака два респиратора; один надел сам, второй дал мне, и мы направились к холмам, с которых виднелся пригород разрушенной столицы. Пейзажи освещала выглянувшая из-за облаков почти полная луна. Респиратор прикрывал только нижнюю половину лица, и от порывов химического ветра щипало в глазах.

В низине у подножья холмов темнела тонкая линия забора, покосившегося, частично порушившегося. А за забором застыли волны других холмов, пёстрых, как из иного измерения, гнилых, источающих густой ядовитый пар.

Свалка. Притаившаяся среди общей разрухи. Цунами, застывшее на стоп-кадре. Амёба, занимающая площадь небольшого моря. Как ни старались люди отвезти мусор подальше, он вернулись к нам. На каждого мёртвого человека в двадцать втором веке приходилось по несколько сотен тонн отходов, а на каждого живого — во много раз больше.

— Вот это нам надо убрать, — сказал Кузьма Николаевич из-под респиратора. — А убирается оно не очень охотно. Но если б нас не было, оно расползлось бы по всей планете — и привет.

Мусор вспухал за забором, подобно дрожжевому тесту. Что-то в нём было от сумасшествия: теперь он будет со мной повсюду. Будет ласково разговаривать со мной, тихо подкрадываться, просачиваться в моё тело с помощью токсичных яблок… Вот поэтому-то я и не боялся испачкаться, когда лежал на рельсах под дождём. То, что называли грязью в моё время: глина и чернозём, налипавшие на ботинки и штаны, — это не грязь. То, что участвует в круговороте природных веществ, и из чего рождаются бананы, морковка и абрикосы; то, где роют норы лисы и зайчики, — это не грязь. Настоящая грязь — это тот яд, от воздействия которого меня лечила Света, который заставил засохнуть лес с блуждающими огоньками, от которого меня спасает респиратор, и от которого нам надо будет сотни лет отмывать госпожу Природу. Он пришёл оттуда, из-за хрупкого забора, ограждающего мир от настоящих авгиевых конюшен. Не изволите ли взять швабру?