— Но за что? — заступается за Игоря Ксюша. — Объясните причину.

— Думаешь, не настучу?! — срывается на истеричный визг мужик, и мы поспешно ретируемся в сторону супермаркета. Над входом в него укреплён плакат, изображающий женские бёдра в джинсах и подписанный «Маленькое чудо». Игорь делится с нами мыслью, что если женские бёдра это чудо, то лучше, по-видимому, большое чудо, чем маленькое. Я соглашаюсь и начинаю пить водку из горлышка прямо на крыльце супермаркета.

Нас останавливает другой милицейский патруль и втискивает всех вчетвером на заднее сиденье легковой машины с невероятно тесным салоном. Я продолжаю пытаться шутить. Женя бормочет что-то типа: «Покупайте ВАЗ 21-110! Рекомендовано МВД РФ!» — и пытается заигрывать с лейтенантом. Лейтенант делает вид, что ему это по душе, но отнимает у всех нас паспорта и готовится оформлять протокол задержания. Игорь с Ксюшей страшно мрачнеют. Это резкая перемена пугает и меня.

Я вспоминаю, что у нас гашиш. Что у нас огромная куча гашиша.

И тоже страшно мрачнею. Но не успеваю я представить тюремную решётку, захлопывающуюся за спиной, и тяжёлую ледяную плиту, поставленную над моей жизнью, как лейтенант произносит долгожданную фразу:

— Ну так что, проедем в отделение, или здесь как-нибудь разберёмся?

Здесь, здесь, как же не здесь?! — Разумеется, именно здесь, вот на этом самом месте! — Как мы разберёмся? Сколько у нас денег? — Сколько бы ни было — ничего не жаль! — Держите, товарищ лейтенант, триста рублей! И ещё сто от меня! И вот ещё сто от Жени! — Не хотите брать десятирублёвыми купюрами? Разрешаете оставить их себе? Вместе с паспортами? — Что ж, ваше здоровье, товарищ лейтенант! — С наступающим Новым годом!

— Да здравствует наша милиция, самая гуманная милиция в мире!!!

После отбытия патруля юноши и девушки немного бьют Вашего покорного слугу за злоупотребление спиртными напитками в общественных местах, но не проходит и двух минут, как мой проступок (питьё водки из горлышка) повторяет Игорь, и повторяет на крыльце того же самого супермаркета.

Мы заходим внутрь, чтобы пополнить запасы продовольствия. Денег мало, хватает на две трети литра водки «Божья слеза» и пакетик сухариков. От волнения я запихиваю в рукав ещё пузырёк «Божьей слезы» и не плачу за него на выходе (никогда не думал, что стану вором). Игорь изрыгает проклятья в микрофон сотового телефона.

В довершение всего мы оказываемся на железнодорожной станции.

Пустая железнодорожная платформа. В сиреневом небе темным-темно.

— Э-э-э... а что мы тут делаем? — первой решается спросить Женя.

— Мы едем на Зону.

Несвобода это медаль за оголтелый идиотизм, и у неё, как и у многих других медалей, сторон намного больше, чем две. Новые грани несвободы открываются день ото дня. Пятнадцать минут назад я был волен делать со своим телом что захочу. Но проклятые мойры были ироничны, они сказали: «Хи-хи, что угодно!» — и заставили взять с полки водку, спрятать её в рукаве. Зачем? — о том надо написать запрос в небесную канцелярию. Я не был вором, не был клептоманом — скорее наоборот: клептофобом. Во мне сидел панический страх перед воровством. Тогда как клептоман ворует всё, что попадётся под руку, хоть бы оно ему совершенно не нужно, я не был способен украсть даже в случае крайней нужды. Логически я объяснял это тем, что мне неохота транжирить по мелочам запас удачи, который даётся каждому человеку при рождении, кому-то больше, кому-то меньше, но всем — в ограниченном количестве; однако на самом деле мой страх перед воровством не имел рациональной подоплёки. Мне просто было страшно красть. Клептофобия — особый тип нервного расстройства.

Но я украл. Моё тело не принадлежит моей душе. Душа и тело разделены: спят по очереди, пьянеют и трезвеют назло друг другу...

Я трезв, отвратительно трезв. Я вижу, как Игорь целуется с Ксюшей и обделяет вниманием Женечку. Вижу, как всё глубже уходят в прошлое две развилки на линии моей жизни. Вижу, как Фортуна, подыграв мне на этих развилках, поворачивается спиной и удаляется на тот конец пустой железнодорожной платформы, показывая, что больше на неё сегодня рассчитывать не стоит. Под неоновыми фонарями поблёскивают бриллианты в её заколке.

Развилки судьбы жутковаты. Они похожи на плиту, ту самую: ледяную и чёрную. Допустим, дама с бриллиантовой заколкой отвернулась бы чуть раньше, и меня угораздило свернуть не в ту сторону. Например, в сторону отделения милиции, где доблестные служители правопорядка непременно пошарились бы в шмотках у Игоря. «А что это у нас в кармашке? Пластилин? Вот это да! А почему так мало? Курить? Ребята, да вы что, ваши ответы похожи на добрую новогоднюю сказку. Разве такие маленькие мальчики и девочки могут выкурить все пять граммов? Скажите честно: мы хотим его продать. Нет, не продать? Хорошо. А где мы его купили?». Вот если сказать, где мы его купили, то лучше сразу пойти повеситься. «Как это вы не знаете, где ваш друг Игорь купил гашиш? Может, вы и про дачу заведомо ложных показаний ничего не слышали?».

Но в этом, первом моём «едва не влип» ещё можно обвинить других. А как обстоят дела со вторым? Вникнет ли кто-нибудь, что, крадя из супермаркета бутылку, я не хотел её красть? Хах!

Впервые я напился так, что не могу отвечать ни за какой поступок. Первый раз... Но не последний. Теперь мне будет не в новинку ожидать от себя чего угодно, и, протрезвев, я не найду ничего страшного в своих поступках, совершённых не от первого лица. Это как потерять невинность. Сначала страшно и противно, а потом хочется снова и снова.

Он потерял невинность. Пожизненный траур по собственной жизни продолжается.

Он виновен.

— Мы едем на Зону.

— На Зону? — переспрашивает Женечка. — Зачем? Мне рано на Зону, я ещё несовршенно... летняя.

Зона это недостроенная фабрика, заброшенная лет двадцать назад и получившая своё имя в честь Зоны из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине». Игорь решил соблазнить нас гашишем и затащить в эту кошмарную унылую дыру. В семь вечера. В десятиградусный мороз.