Вспомнились слова Гуго, часто повторяемые им в последние дни: человечество – ребенок с погремушкой. Человечество – жестокий несмышленыш. Хрупкая погремушка – наш мир. Неужели права старая книжка, и жизнь – это плесень, которая неизбежно сама себя пожрет?

– Робин! – позвала Рина.

Не дождавшись ответа, выключила телевизор. В дверь постучали.

– Войдите! – сказала Рина. Вероятно, кто-то из охраны, решила она. Но на пороге стоял улыбающийся Имант Ардонис.

– Вы? – удивилась Рина. – Вас не задержали?

– Я не преступник.

Ардонис присел.

– На улицах творится черт знает что. Я шел пешком. Всюду толпы. Митинги, речи…

– Учтите, в этом доме каждое ваше слово, каждый жест фиксируются, – перебила Рина.

– Но это не составляет государственной тайны. Беспорядки в городе видит каждый, кто не слеп.

Они помолчали.

– Рина, я понимаю, как вам сейчас тяжело, – начал Ардонис после долгой паузы. Мы все тяжко переживаем потерю. Гуго был для Ядерного центра больше, чем руководитель. Он больше жизни любил физику. Правда, в последнее время он был с ней – я имею в виду физику – не в ладах. Но не будем об этом. У меня к вам вопрос личного характера: что вы намерены предпринять в ближайшем будущем?

– В будущем? Но его нет. Есть только настоящее, – сказала Рина.

– Я имею в виду – есть ли у вас планы на сегодняшний вечер? – пояснил Имант.

– Планами на будущее пусть занимается наш президент, – с отсутствующим видом произнесла Рина.

– Пойдемте в театр.

– Так вот почему у вас новый галстук, – улыбнулась Рина.

– Нет, Имант, не пойду, – покачала она головой.

– «Отелло», – сказал Ардонис, вертя шляпу в руках.

– Нет.

– Раньше вы не отказывали мне в своем обществе.

– Раньше – да, а теперь – нет. Поймите, Имант, я не могу бросить тень на имя Гуго.

– Что ж, извините… Да у меня самого времени в обрез… Полечу в Ядерный… – Ардонис поднялся.

– Погодите, чаю выпьем, – предложила Рина. – Робин! – позвала она громко.

– Нет, спасибо. Я пойду. С некоторых пор я перестал доверять нашим автоматам. Люсинда словно взбеленилась. И раньше, при Гуго, капризничала, а уж сейчас… – он махнул рукой. – И печатающее устройство с Люсинды куда-то запропастилось, хотя без него и можно обойтись, но сам факт по себе неприятный. А уж сотруднички, в особенности новенький, этот самый Артур Барк… И четырех месяцев еще не работает, а во все сует нос, как будто именно он основал Ядерный. А чуть дело коснется дискуссии или постановки эксперимента, эта невозмутимая скотина выдавливает: «Не могу обсуждать этот вопрос. Моя тематика засекречена!» – Не знаю, что нашел в нем Гуго. – Ардонис сердито нахлобучил шляпу, наскоро распрощался и ушел.

– Робин! – снова позвала Рина. Улетая по вызову к Арно Кампу, она запретила роботу покидать дом. До сих пор не было случая, чтобы Робин ее ослушался.

Не поленившись, Рина обошла все закоулки, заглянула даже в ванную – Робина в доме не было.

Он появился в двери, неуклюжий, приземистый, с четырехугольным регистрационным номером на груди.

– Откуда ты? – спросила Рина тоном, не предвещавшим ничего доброго.

Робин замялся. Видимо, ему очень хотелось солгать, но лгать он не умел.

– Где ты был? – повторила Рина.

– В городе.

– Зачем?

– Тайна.

– Выкладывай-ка свою тайну, да поживее, – сказала Рина.

– Нет.

– Нет? В таком случае я вызову охрану, и тебя вскроют лазерным лучом, – сказала Рина и сделала шаг к двери.

– Тайна принадлежит не мне.

– А кому же? – остановилась Рина.

– Доктору Ленцу.

– Я его жена.

– Доктор Ленц сказал: никому.

Рина взялась за ручку двери.

– Именем доктора Ленца – не делай этого! – выпалил Робин.

Женщина вздохнула, опустила руку и медленно отошла от двери.

Незаметно термин «гвоздичник» приобрел среди журналистов права гражданства.

Скверное это ощущение – быть гвоздичником. Вдвойне обидно быть гвоздичником, когда в твоих руках огромный, до тонкостей отработанный аппарат, в который входят и роботы и люди, когда к твоим услугам целый арсенал, битком набитый внушительными штуками – от многоместных манипуляторов для групповых арестов и до бомб – разбрызгивателей со слезоточивым газом.

И все эти чудные игрушки бессильны перед маленьким увядшим цветком гвоздики, присланным ему, шефу полиции Арно Кампу.

Только в собственном кабинете, за бронированными стеклами, под многослойной защитой Арно Камп чувствовал себя в относительной безопасности.

Немало монологов своего хозяина выслушивал арабский скакун, застывший посреди скакового поля – письменного стола, и благородная морда коня успела приобрести скучающее выражение. Так, по крайней мере, казалось Арно Кампу.