– Посмотрите, мама, что отец купил мне, показывает она матери.

Приська только вздрогнула и отвернулась. Горько было ей слушать радостную болтовню дочки, больно было глянуть на эти покупки... Во что они ей обошлись? Чего они стоят теперь? Она цепенела, глядя на них, вспоминая, где и как они были найдены!..

Миновала еще неделя. День за днем, ночь за ночью потянулись, словно черви, безногие поползли, все дальше и дальше унося страшное происшествие. Правда, оно еще представлялось ей, еще заглядывало в лицо своими мертвыми глазами; но, с другой стороны, и жизнь не давала покоя, и она громко шумела, заводила свою бесконечную песню.

Вот и праздник на носу: сочельник, рождество... Как ни круто приходилось, а всякий год у них к кутье и кусок рыбы бывал и пироги; уж что-что, а на рождество хоть покупная колбаса, да бывала. А теперь? Откуда все это возьмешь? А коли этого нет, так ведь и праздник не в праздник! Полынь не так горька была бы Приське, как эти думы, докучные, неотвязные... Она вспомнила про два рубля, которые оставили в волости. "За что они их удержали? Разве с нас не все взяли, что причиталось? Пойду, пойду... свое потребую. На гривенник колбасы куплю: Здор кабана режет, за гривенник он продаст колбасу... Может, он или кто другой в город поедет, попрошу соленой рыбы купить на гривенник или на пятиалтынный... И про черный день еще останется".

На другой день она собралась и побрела в волость.

– Тебе чего?
– спрашивает старшина.

– За деньгами пришла,- отвечает Приська с поклоном.

– За какими деньгами?

Приська рассказала.

– Деньги взял Грицько. Говорил, что столько с тебя и следует. Сходи к нему.

Идти к Грицьку после той тяжкой обиды? Нет, она ни за что к нему не пойдет. С какой стати ей идти к нему, когда деньги присланы в волость?

– Да Грицько, может, сам будет в волости, а то дойти ли мне до него? затаив свои мысли, спрашивает Приська.

– Может, и придет. Подожди.

Приська присела на крыльце. В волости суетня-беготня: один заходит, другой выходит, третьего ведут. Гордо выступает Прыщенко, спрашивает, сверкая глазами: "А что, взял?" За ним Комар, понуря голову, глухо бормочет: "Подмазал, да еще спрашиваешь, взял ли? Да ты еще погоди хвастать-то, что еще скажет посредник".- "Попробуй сунься к посреднику, кричит Прыщенко.- И посредник то же запоет!" И они пошли со двора. За ними выходит Луценчиха, красная, гневная, и сердито бранится: "Что это за суд? Какой это суд? Три дня продержали, да еще три дня сиди! Дома все в разор пришло, а он - сиди!.. Где это видано - неделю человека в холодной держать?" - "Ишь как до мужика падка, сама пришла вызволять... соскучилась!" - донеслось из толпы. Луценчиха окинула толпу презрительным взглядом и, плюнув, спустилась с крыльца; ее проводили хохотом...

"У всякого свое горе,- думалось Приське,- а чужим людям только смех".

– А вон Грицько целую ватагу ведет!
– сказал кто-то. Приська поглядела. По дороге, размахивая палкой, шел Грицько, а за ним брели, понурившись, человек десять мужиков.

– Прохладиться ведет,- высказал догадку другой.

– Да уж непременно!
– прибавил третий.

В толпе захохотали.

Грицько подходил к крыльцу. В кучке мужиков, следовавших за ним, Приська узнала Очкура, Гарбуза, Сотника, Волыводу. Подойдя к крыльцу, Грицько поздоровался.

– Старшина здесь?

– Здесь.

Он пошел в волостное правление и вскоре вернулся со старшиной.

– Вы почему не платите подушное?
– закричал тот.

– Помилуйте, Алексеич! Разве вы не знаете, какая осень была? Заработка никакого!

– А на водку есть?
– гаркнул старшина.

– Из шинка не вылезают,- прибавил тихо Грицько.

– В холодную их!
– решил старшина.

Десятские повели всех в холодную. Сердце у Приськи забилось, заныло. "Ведь ни за что, ни про что!
– сверлила голову мысль.- Чем они виноваты, что не было заработка? Господи! до каких же пор они драть будут? и с чего драть-то? и какой толк, что мужики посидят в холодной?" Ей не верилось, когда Пилип рассказывал, как его чуть было не посадили в холодную, да он упросил отпустить. Теперь она видела все собственными глазами, сама слышала. Значит, и Луценко сидит за то же. Она слышала, как Грицько грозился посадить его. Значит, Луценчиха жаловалась, да ничего у нее не вышло, только люди над нею насмеялись... Они и над этими смеются; до нее доносится их неистовый хохот. Нет у них ни жалости, ни сердца! Сущие собаки, прости господи!

Задумавшись, она не слыхала, как старшина допытывался у Грицька:

– Ты зачем у этой тетки два рубля удержал?

– У какой?
– будто не видя ее, спросил в свою очередь Грицько.

– Эй, тетка! как тебя? Вон о тебе речь идет,- толкнул Приську кто-то из мужиков.

Приська встала и подошла к старшине.

– У этой вот?
– спросил Грицько.

– У этой.

Грицько ухмыльнулся.

– Вы же знаете, что мне дали пятирублевую бумажку: сдачи не было. Два рубля у меня остались; я ей отдам.

– Так вот, тетка, у него твои деньги,- сказал старшина и пошел в правление.

Грицько двинулся за ним; Приська дернула его за рукав.

– Когда же ты, Грицько, отдашь?
– тихо спросила она.

– Тьфу! Пристала, как собака!
– огрызнулся Грицько.- Когда будут. Я про них забыл и отдал с подушным.

– Как же так, Грицько? С меня следовало три рубля, а ты пять отдал?

– Знаю, что следовало три. Я три и посчитал, а отдал пять.

– Кто же мне их отдаст?