– Кто отдаст? Дело известное, свои придется отдавать.

– Так отдай сейчас, Грицько, а то мне деньги нужны.

– Отдай сейчас! Где же я тебе сейчас возьму? При мне денег нету. Приходи домой, я и отдам.

– Когда же прийти?

– Да на праздник или после праздника.

У Приськи в глазах помутилось.

– Как после праздника? Мне деньги нужны до праздника.

– Что с тобой говорить! Где же я тебе сейчас возьму?
– воскликнул Грицько и, махнув рукой, скрылся в правлении.

– У него выдерешь, коли лишнее взял! Он тебе отдаст!
– слышались возгласы в толпе.- Вон у меня полтинник зажилил...- А у меня рубль, да я еще за это в холодной посидел...- О, на эти дела он мастер! Еще при панщине научился драть с живого и с мертвого!..

Приська вернулась домой грустная, невеселая. Еще и нет ничего, а Грицько уже начинает дурить. Сегодня при всем народе обозвал ее собакой: "как собака!" - говорит. Подумать только!.. За что? За то, что своего стала требовать? Сказано - кровопийца. Обида так глубоко запала ей в душу, так больно от нее щемит сердце, что Приська не может забыть ее. Как гвоздь, засела она у нее в голове и не идет из ума, не забывается... "Нет, я тебе этого не прощу. Чего мне у тебя спрашивать, когда за своим приходить? Знал, зачем брал,- ну и отдавай! Нету, говорит. У кого это нету? У него?.. Кончено... сегодня же пойду. Пообедаю и сразу пойду. Я от твоего двора не отойду, перед всей деревней буду срамить, пока не отдашь".

И Приська после обеда потащилась к Грицьку. Грицько как раз обедал. Глаза у него тревожно бегали, лицо хмурое, вихры торчат - верный признак, что Грицько уже хлебнул водки.

– Скоро пришла!
– глухо сказал он, увидев Приську.

– За своим пришла!- отрезала та.

– Подожди, пока пообедаю,- не то с кривой ухмылкой, не то с угрозой произнес Грицько.

Приська присела на край нар, ждет... В хате тихо; слышно, как сопит Грицько и скребет ложкой по миске, как Хивря шаркает от стола к печи. Никто слова не вымолвит, никто не проронит ни звука, будто все онемели. И видно со стороны, что безмолвие это тяготит их, что внутри у каждого словно искра тлеет... Кажется, одно только слово - и пламя взметнется как ветер, и грянет буря...

Приська сидит, понурившись, слушает тягостное это безмолвие: поглядит, как горят у Хиври зеленые глаза, как Грицько исподлобья, точно разбойник, сверкает глазами,- и снова понурится... Вот и обед кончился, Грицько встает, крестится, набивает трубку.

– Подожди, пока покурю,- ехидно смеется он, выходя из хаты.

Приську всю затрясло... Сидит она, молчит, дожидается.

Не скоро вернулся Грицько, но все же вернулся.

– А ты все ждешь? Ну, подожди, пока я высплюсь,- говорит он ухмыляясь.

Приська не выдержала... Рванулась, точно кто кнутом стегнул ее, изо всей силы, слезы градом покатились из глаз.

– Грицько! Побойся ты бога!- начала она сквозь слезы.- Мало ты издевался над нами, когда муж был жив? Мало мучил нас, пока мы жили у тебя? Так ты еще над несчастной вдовой, сиротой бесталанной смеешься, измываешься!.. Бог все видит, Грицько. Не тебе, так твоим детям отплатит!

Будто ясное небо покрылось темной тучей, так потемнело лицо у Грицька; глаза у него загорелись-засверкали.

– Ты что же это, клясть пришла!
– крикнул он.

– Бог с тобой, Грицько! Не клясть я пришла, а за кровными деньгами пришла. Пожалей ты нас, христа ради... Праздник наступает... Ведь ты и пить и есть будешь, а тут ни гроша за душой.

– Говоришь, денег нет,- гремя горшками, сказала Хивря,- а святки хочешь справлять!

– Что ж, Хивря, если мы бедные, так нам и есть не надо?
– ответила Приська.

– А я, Приська, знаешь что скажу тебе на это? Голь да еще хорохорится!.. Не проедала бы да не пропивала со своим покойником, так и у вас были бы деньги.

– Хорошо тому говорить, у кого они есть. А когда того нет, и этого не хватает, и подушное заплати, и выкупное отдай... А какие у нас заработки? Ведь он один только и был работник.

– А дочка? Дочка у тебя вон какая кобыла! Чего ты ее дома держишь? Разве нельзя ее в люди отдать? Разве не может она зарабатывать, как другие? А то дома сидит, дармоедничает.

– Легко, Хивря, так говорить, на других глядя. А пришлось бы самой так жить да горе мыкать, не то бы запела.

– За худой головой и ногам непокой!
– ответила Хивря.

Приська молчала. Она видела, что никто ей не посочувствует, что бы она ни сказала, а каждое слово Хиври - нож острый: лучше уж молчать.

Полный насмешек и попреков, разговор оборвался. Все снова насупились.

– Так как же, Грицько?
– помолчав, начала Приська.

– Я тебе сказал в волости. Ты что, не слышала?
– крикнул Грицько.

– Как не слышать, слышала! Не глухая небось!.. Дай хоть рубль сейчас, а другой уж после праздников.

– Да отдам ли еще и после праздников?
– зевая, ответил Грицько.