Приська молчала. Она хорошо знала Грицька: во всем селе не было такого горячего человека, как он. Рассердить его - раз плюнуть, а уж если рассердишь, пристанет, как репей. Лучше молчать. Грицько тоже молчал, ходил по хате, согревал руки дыханием и потирал их, колотил нога об ногу.

– А теперь вот еще к Гудзю тащись! Не ближний свет!
– сердился Грицько.- Пропадешь из-за них, проклятых!.. Да хоть бы деньги давали.

Что ж поделаешь, если нет денег!- тихо возразила Приська.- Да разве не лучше отдать?.. Так ведь и заработать негде.

– Брехня!
– оборвал ее Грицько.- Это уж лодыри такие, такая уж повадка чертова! Понравилось им: по десять раз таскайся да в ноги кланяйся!.. Нет того чтобы отдать, раз должен. Какое там: лучше в шинке пропить, чем в казну отдать.

– Было бы что отдавать-то,- усмехаясь, говорит Приська,- а не то что в шинок нести. Если что у кого и было, сдается, уже все содрали. До какой же поры они будут драть?

– Не нашего это ума дело... Велят давать, значит - давай.

– Да ведь должен быть конец этому... Уже все, что было, забрали... овец продали, свиней продали, одежонку лишнюю... Остались ни при чем. До каких же пор брать, да и откуда взять? У панов вон сколько земли - не меряно! С них бы и брали.

– А с них не берут, что ли? Думаешь, милуют? Берут!

– Да ведь не столько, сколько с нас. С них за землю берут. А с нас? И подушное, и выкупное, и земское, и мирское!.. Господи! Вот жизнь пришла,врагу не пожелаешь!

– Толкуй! Этим разве поможешь? Дай-ка огня, девка, трубку закурить,промолвил Грицько, подходя к печи.

Христя выгребла жару.

– Как же его взять-то?
– воскликнул Грицько, показывая рукой на кучу золы, в которой тлели искры.- А с хлопцами небось куда как бойка,- зло ввернул он.- Давай соломы!

Христя скрутила в жгут пучок соломы, зажгла и подала Грицьку.

– Так ты скажи Пилипу, чтоб непременно принес деньги,- говорит Грицько, положив жгут на трубку. Отблеск огня скользнул по его лицу, осветил насупленные брови, серые сердитые глаза, блеснувшие в сторону Христи... Кажется, трескучий мороз не дохнул бы таким холодом, как обжег ее этот взгляд.

– Скажу, скажу...

– Ска-а-жу-у!
– протянул Грицько, сплюнул, накинул кобу на голову и вышел из хаты.

– Нечего сказать, обходительный дяденька. Пошел и не попрощался! сказала Христя.

– Как же, дождешься от Грицька обходительности! Он от спеси позабыл уже, как с людьми обходиться,- со вздохом сказала Приська и снова забралась в уголок на постели, на свое место.

Сердце ее сжималось от жгучей, безысходной тоски, тяжкие думы теснились в уме. Вся долгая жизнь расстилалась перед нею... Где ее радости, где ее веселье? Век в трудах, век в заботах,- ни погулять, ни отдохнуть. А нужда какая была, такая и осталась, с малых лет как привязалась, так и по сию пору... Все, что было доброго в сердце, все, что было живого в душе, она, как червь, источила: и краса была - не приметила, как увянула, и сила была - не приметила, куда делась; все ждала она, надеялась, да надежды - и те разлетелись; одна осталась - пристроить дочку, а там и помереть можно... Не жалея, не тоскуя, скорее с радостью, распростилась бы она с белым светом, так он ей немил и тошен, темен и неприветен... Там хоть вечный покой, а тут ни покоя нет тебе, ни единой нет отрадной минуты... И то она долго протянула; другого сломила бы такая тяжкая нужда и горе или заставила руки на себя наложить, а она все перетерпела, все перемогла... Не диво, что в сорок лет поседели волосы, глубокие морщины изрезали высокий лоб, избороздили когда-то полное, румяное лицо; испитое, осунувшееся, оно стало желтым, как воск; высокая стройная, она вся как-то ссутулилась, сгорбилась, а блестящие когда-то глаза потухли-поблекли, как блекнет цветок на морозе... Жгучим холодом леденила жизнь сердце Приськи, лютым морозом сковывала душу! Как с креста снятая, сидела она теперь на постели, не глядела бы она на свет белый, не дышала; опустив глаза, она тяжело вздохнула... Буря выла, болью отдаваясь в душе, в костях, в сердце.

– Вы бы, мама, легли отдохнули,- управившись около печи говорит Христя.

– Его уж сегодня не будет,- глухо проговорила Приська.
– И впрямь отдохнуть...- И, протянув синие корявые руки, она стала взбираться на печь. Кости у нее хрустнули, сама она застонала.

Христя подняла глаза на мать, проводила ее взглядом - и сердце у нее похолодело. Такая мать, старая, иссохшая, немощная... Неужели и она доживет до этого? Не приведи бог!

Всю ночь Христю будили тяжелые вздохи матери; не раз чудился ей и сдавленный плач.

– Мама, вы плачете?
– спрашивала дочь.

И плач и вздохи на время замирали... Ветер покрывал их жалобным воем.

2

Недаром тосковала Приська, недаром ночи напролет не спала, то горько плача, то тяжело вздыхая: уже третий день миновал после Николы, а Пилипа все не было. Каждый день бегала она к Здорихе узнавать, не приехал ли Карпо. Пока его не было, надежда еще теплилась у нее в сердце, шевелилась в самой его глубине, согревала; но когда Карпо приехал и сказал, что Пилип, расторговавшись, ушел от него и что больше он с ним не встречался,- Приська вернулась домой ни жива ни мертва... У нее шумело в голове, звенело в ушах, в глазах стало темно... Она слова не смогла вымолвить; повалилась на постель и, как труп, пролежала до следующего дня.

На другой день Приська пошла разузнавать по селу, кто вернулся домой, расспрашивать, не видали ли где-нибудь ее Пилипа. Кнур говорил, что видел его в шинке; Грицько Хоменко рассказывал, что он ходил в компании с Власом Загнибедой; Дмитро Шкарубкий уверял, что в самый Николин день видел, как Пилип выходил из города. "Куда это ты?" - спросил Дмитро. "Домой".- "Разве все распродал?" - "Все",- ответил Пилип и хлопнул рукой по карману. "А ничего, что метет?" - спросил Дмитро. "Это не про нас метет!" - ответил со смехом Пилип. "Про кого же?" - "Про тех, что в каретах ездят да холода боятся",- и со смехом ушел прочь.