Мир светился, мир просто перестал существовать, остались только горячий язык и нежные губы, от которых было не скрыться, да и не хотелось, и мягкие руки, приводившие ее в трепет… А потом остался только дикий крик невероятного наслаждения.

Теодор поцеловал ее в последний раз, послав слабенькую молнию по всем ее конечностям, вплоть до кончиков пальцев, и поднялся. Он поцеловал ее в губы. Эмма почувствовала незнакомый запах — свой запах.

Соблазн был велик. Такая теплая, мякая, влажная, невероятно соблазнительная… Но Теодор встал с кровати, накрыл Эмму одеялом и подхватил халат. Некоторое время он смотрел на нее, любуясь полураскрытыми губами, вздымающейся грудью, выражением удовлетворения на лице.

Эмма огромным усилием открыла глаза и благодарно улыбнулась. Теодор криво улыбнулся в ответ.

— Спокойной ночи, — сказал он. Эмма, будучи не в силах сказать ни слова, улыбнулась в ответ и закрыла глаза, одолеваемая дремотой.

Теодор вышел. Пожалуй, он достиг того состояния, когда мужчина может сказать что угодно, лишь бы добиться своего.

«Это несправедливо,» — подумала Эмма. Она получила удовольствие, а Теодор — нет. Она чувствовала себя виноватой, словно эгоистично использовала его ради своего удовольствия. Но ведь он сам захотел поцеловать ее, она и не знала, что это может принести такое удовольствие. Раньше она и не верила, что существует такое удовольствие, после которого не хватает сил даже разговаривать.

Она сдвинула ноги. Внутри ощущалась пустота, напомнившая ей о Теодоре, не получившем никакого удовольствия. Вряд ли она смогла бы сопротивляться, если бы он захотел довести дело до конца. Вряд ли она захотела бы сопротивляться, настолько она была благодарна.

Она вспомнила кривую улыбку Теодора и его измученный взгляд. Он доставил ей удовольствие столь странным образом, наверное, есть способы сделать подоюное и для него. Может, он подскажет, если она спросит.

Преодолев сонливость, она поднялась с кровати, сунула ноги в мягкие туфли и в одной сорочке подошла к двери, разделявшей их спальни. Она распахнула дверь. Глазам ее предстала странная картина. Теодор стоял боком к ней, лицом к кровати, его рука сжимала… его же собственный орган, из которого на постель падали капли. То есть она не видела их в темноте, но ей было вполне очевидно, что в эту самую секунду испытывает Теодор. В своей жизни мужчин в такой момент она наблюдала достаточно, но никогда… с такой точки зрения.

Растерянная и потрясенная, Эмма застыла на пороге, открыв рот.

— Черт, — тихо сказал Теодор, испытывая последние содрогания. Он сознавал, что вошла Эмма, но сделать уже ничего не мог.

Он натянул обратно бриджи, запахнул халат и сквозь полуприкрытые веки посмотрел на жену, столь невовремя явившуюся в его спальню. Она наконец закрыла рот, но все еще была ошеломлена увиденным. Теодор полагал, что лучше уж так, как сделал он, чем овладеть ею и причинить ей боль: если не физическую, — ибо она явно была влажной и готовой принять его, — то душевную. Но с другой стороны, Эмма привыкла к мужчинам, которые овладевали ею, не обращая внимания на ее состояние, и не привыкла к мужчинам, делающим то, что только что делал он. Так что неизвестно, не внушил ли он теперь ей большее отвращение к себе, чем если бы просто остался и воспользовался ее расслабленным состоянием. Второй раз за два дня! В первый раз все обошлось. А сейчас?

Он отвернулся и молча подошел к окну, не желая оправдываться, хотя чувстововал, как горят уши. Вероятно, он покраснел от неловкости, но в темноте все равно ничего не видно. Может быть, она даже не поняла, чем он тут занимался.

Эмме было очевидно, что, во-первых, она помешала ему, а во-вторых, что он прекрасно обходится без нее. И это было обидно. Особенно было обидно, что она не очень-то и нужна ему, но сознание того, что она испортила ему удовольствие, тоже ранило.

— Извини, — неестественно осипшим голосом сказала она. — Я не хотела тебе помешать.

Теодор бросил на нее косой взгляд: значит, все-таки поняла.

Эмме очень хотелось увидеть выражение его лица, но было слишком темно.

— Ты что-то хотела? — голосом, не выражающим ничего, кроме вежливого любопытства, спросил Теодор.

— Н… — она откашлялась. — Нет, ничего. Спокойной ночи.

— Эмма, погоди, — остановил он ее. — Ты что-то хотела, так ведь?

Вообще-то он хотел спросить, как она к нему теперь относится, но не осмелился.

— О, — усмехнулась она. — Всего лишь доставить тебе удовольствие.

— Понятно, — презрение в ее голосе Теодор отнес на свой счет. — Я должен…

— Спокойной ночи, милорд, — перебила она.

Теодор поморщился, услышав вежливое обращение.

— Спокойной ночи, Эмма, — он намеренно назвал ее по имени. Он ее муж. Если ей не нравится что-то из того, что он делает, она может либо привыкнуть к этому, либо… отвергнуть его навсегда. Сначала он даст ей шанс привыкнуть. Попробует объяснить, что то, что он делал, никому не приносит вреда, разве что нежным чувствам чересчур быстрых и непредсказуемых жен.

Встретились они за завтраком. Когда Эмма спустилась в столовую, Теодор уже был там. Он внимательно посмотрел на нее, оценивая, в каком она настроении. По лицу ее нельзя было ничего прочесть, поэтому Теодор решил, что в плохом.

— Доброе утро, Эмма, — сказал он, вставая.

— Сиди, — она слегка махнула рукой, одновременно кивком головы ответив на его приветствие. Лакей помог ей сесть. Она поблагодарила его точно таким же кивком, что не ускользнуло от внимательного взгляда Теодора. Сегодня Эмма вновь превратилась в Холодную Леди. Давненько он этого не видел. И не хотел видеть в будущем.