Врет, возмутилась про себя девушка. Зачем врет? И еще подмигивает, будто так и надо.

Однако спустилась она вниз, присела на лавку поближе к окну и подальше от незнакомца. Натянула на ноги сапоги, не удержалась, зевнула. Правда, от ночного визитера глаз не отвела. Шальной он какой-то. Такой и пристрелить запросто сможет.

Военный отложил в сторону автомат, вытер начисто подбородок и, подтянув к себе вещмешок, тщательно уложил в него бритвенные принадлежности.

— Ты мне, Свен, махорки обещал, — обратился он к Майстрюку. — Достал ли?

Фермер кивнул, удалился с протянутым кисетом в соседнюю комнату. Осталась Аглая с незнакомцем одна-одинешенька. И сразу по спине мурашки запрыгали.

Улыбнулся ей военный, представился:

— Павел Васильевич Гусаков, боец отдельного стрелкового батальона. А больше вам, барышня, сказать не могу — из окружения выходим. Немцы-то в городе есть?

— Не-е-т… — едва выдавила из себя Аглая. Какие еще немцы? О чем это он? И только тут в голове прояснение наступило — перед нею сидит не настоящий солдат, а актер! Видимо, где-то недалеко фильм про войну снимают, а этот Павел Васильевич из образа не вышел. Притопал к Майстрюку, может быть, за самогонкой или за той же махоркой. А ты вот, как дура, теперь сиди пугайся…

Появился хозяин, передал Гусакову пузатенький мешочек и стал ставить самовар.

— Не мой кисет, — со значением произнес военный, — помкомвзвода Бурова! Мы по осени с ним к тебе заходили, помнишь?

И снова Майстрюк кивнул, как будто речь шла об известной личности.

Аглая открыла было рот, чтобы прервать затянувшийся розыгрыш, но наткнулась на колючий взгляд Свена. «Не суетись!» — тут же припомнила она. И прикусила язык.

Гусаков высыпал на ладонь содержимое кисета, принюхался.

— Знатный у тебя табачок, Свен, — улыбаясь, сказал он. — Душистый!

— «Капитанский»… — ответил фермер, присаживаясь рядом. — Потом покуришь, а натощак вредно.

Старый медный самовар быстро запыхтел.

Набравшись храбрости, Аглая на правах племянницы и хозяйки открыла дверцу буфета, вынула из него тарелки, стаканы, блюдо под хлеб, солонку. Выставила все перед мужчинами. Майстрюк чугунок с картошкой водрузил по центру стола и сковородку с мясом да со шкварками к нему придвинул. Навалились все на еду без дополнительного приглашения.

Давно так вкусно и сытно Аглая не ела. Казалось бы, немудреная крестьянская пища, а о всяких диетах мигом забыла. За этим занятием не сразу разобрала, как во дворе послышался какой-то шум. Ничего не понять. А Гусаков обернулся к окну, прищурил один глаз и с усмешкой проговорил:

— Никак сам сотник Азарга пожаловал! Встречай гостей, Свен!

Через минуту в кухню ввалился низкорослый то ли монгол, то ли татарин в теплом ворсистом халате да в меховой шапке на голове с болтающимся лисьим хвостом. На плечах его белел еще не успевший растаять снег, на боку билась о ноги ржавая кривая сабля. Он двинул выпирающими скулами и заговорил на ломаном русском языке:

— Зима воям сущее наказанье, Свен. Коней нет, люди пристали, дороги замело… Крова дай!

Майстрюк неспешно поднялся из-за стола и вышел из дома, перед этим ободряюще улыбнувшись Аглае: мол, не трусь, все в порядке.

Наверное, ничего особенного действительно не произошло, потому что боец Гусаков, достав кисет, стал неспешно сворачивать цигарку. Он прикурил ее от керосиновой лампы и с нескрываемой иронией обратился к тщедушному инородцу:

— Какого ж беса вы приперлись на Русь, Азарга? Чего дома-то не сиделось?

Монгол добродушно ощерился, обнажая два ряда гнилых зубов:

— Бату-хан повеле воевати. Пленити все земли от края до края!

— Дурак ты, — необидно сказал Павел Васильевич, — дома-то, поди, жена, дети! А чего в чужих краях искать? Наскочишь на чью-нибудь острую саблю, и поминай как звали…

Азарга блеснул гневным взглядом, выпалил в ответ скороговоркой:

— Вой смерти не убоится — нам всем умирати! Яко умре джихангир Тимуджин, отец Бату-хана. Но слава наша буде на веки! И дань нам буде на веки!

Аглаю аж передернуло от заносчивой речи Азарги. Захотелось вступить в разговор, развенчать порочные убеждения плюгавого милитариста. Теперь ей даже было все равно, кто перед ней — актер или действительно сотник из монгольского войска. Разумом она понимала, что все происходящее с нею уже давно совершенно не вписывается в обыденные представления о жизни, но чувства в этот момент возобладали.

Однако монгол быстро сменил гнев на милость и, бросив жадный взгляд на девушку, прогундосил, обращаясь к Павлу Васильевичу: