Когда Эндрю сидел в лагере, Розмари принесла ему чистую одежду.

— Сочувствую, — сказала она, — Тебе здесь нелегко,

— Да ничего страшного, — ответил Эндрю, — Я привык сидеть в тюрьме.

Он лгал. Лагерь напоминал ему тиски, которые сжимались все сильнее и сильнее, выдавливая из него жизнь.

Когда адвокат Эллсворт объявил Эндрю, что его выпустили под залог, тот, выйдя за ворота лагеря, почувствовал себя заново рожденным: точь-в-точь как в детстве, когда в школе отменяли занятия и перед ним, мальчишкой, распахивался весь мир. Но когда Эндрю вернулся на Чёрч-стрит, 46, Розмари не пустила его.

В сумерках бутылки на деревьях звенели от ветра, потянувшего с реки. Получался чудесный звук. Что бы там ни говорили о ниггерах, а музыку они делать умеют. Эндрю отлично себя чувствовал. В этот чудесный весенний день река текла так же, как и до прихода человека, и так же будет течь после того, как он исчезнет, и после того, как исчезнут все адвокаты, и судьи, и Розмари, и Джейми — все исчезнут. Бедная Шарлотта так его любила. Она знала, что он из себя представляет, и все равно его любила. Иногда в звоне бутылок на ветвях ему слышался ее милый голос.

Эндрю надел форму полковника Конфедерации и встал в темноте перед домом. Он забыл, как давит воротничок.

Вверх и вниз по реке скользили лодки. Ласточки стремительно пикировали за насекомыми. На мелководье опустилась цапля и, выслеживая рыбу, подняла одну ногу. Это будет последнее, что увидит рыба — неподвижная нога в воде, совсем как водоросль или стебель.

Револьвер был знаком Эндрю так же хорошо, как и Шарлотта. Длинный коричневатый ствол побелел у дула от множества выстрелов; а вот эта щербинка на рукоятке появилась, когда он размозжил череп какому-то ниггеру.

Взошла луна, из кустов выскочила, чтобы поохотиться на раков, лисичка, у которой вот-вот должны были появиться детеныши. Эндрю хотел было застрелить ее, но потом передумал.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут! [72]

С первым лучом солнца Эндрю Раванель, бывший полковник Конфедеративных Штатов Америки, зашел в дом написать письмо сыну и застрелился.

Красная Шапочка» только закрылась, как вдруг в дверь раздался тяжелый стук. Макбет, подскочив к двери, открыл и тут же захлопнул.

Мисс… Там какие-то люди, мисс, хотят поговорить с вами.

В такой час? Кто…

Мисс… — Макбет застыл от страха, — На них нет балахон, но, похоже, это клансмены.

Красотка побежала в спальню за револьвером, а когда вернулась, Макбет исчез.

Она нерешительно остановилась, прислушиваясь к шагам на крыльце. Глубоко вздохнув, подняла револьвер и резко распахнула дверь.

Господи Иисусе, — выдохнула она.

Исайя Уотлинг дал своей дочери такую пощечину, что она чуть не спустила курок.

Не поминай имя Господа твоего всуе.

Папа!

Почему ты мне не сказала, дочь? Почему ты мне ничего не сказала?

Рядом с Исайей стоял человек помоложе, третий держал лошадей. Красотку била такая дрожь, что ей пришлось схватить револьвер обеими руками.

— Я доверял ему, дочь. Я верил, что человек, который обесчестил тебя, христианин и джентльмен.

Крыльцо скрипнуло, когда на него вошел второй, помоложе.

— Привет, Красотка.

Старик нетерпеливо взмахнул рукой, и молодой отступил в тень.

— Мы были молоды, папа, — сказала Красотка. — Ты когда-нибудь был молод?

— Нет, — ответил Исайя. — У меня не было времени на молодость.

Он нахмурил кустистые брови. Из носа и ушей торчали пучки волос. От него шел горьковатый металлический запах человека, полного гнева.

— У тебя глаза матери, — скривил Исайя губы, — А я и забыл… — Он резко дернул головой, чтобы отбросить воспоминание. — Я верил полковнику Раванелю. Верил ему.

— Эндрю любил меня, папа. Я так плакала, когда узнала… что он с собой сделал.

Исайя провел рукой по лицу.

— Полковник Раванель оставил все своему первому сыну — револьвер, часы, записку…

— Мой Тэзвелл джентльмен. Он получил образование, а теперь занимается продажей хлопка в Новом Орлеане. Даже купил себе дом!

Красотка потерла щеку.

— Я бы никогда не вернулся в Низины. Твоя мать страшно не хотела уезжать из Манди-Холлоу, но я сказал, что нам нужно начать все сначала. Так мы оказались в Броутопсе.