– Как насчет партии в бридж? – Эрнестина Хоффман в тыквенном костюмчике являла дикий контраст с рубиновым торшером, подле которого она примостилась. Но ее брючки клеш и авангардистская прическа (что-то вроде "нас бомбили, я спаслась") мне были по душе. Вот вам женщина, которая не сочтет светской необходимостью флирт с самым красивым мужчиной в комнате.

– Лично я – за, а вы как, ma petite? – Соланж легонько постучала светло-вишневым ноготком по моей щеке.

– Я… так, немножко играю… по слуху.

– А что скажет этот мсье, который притаился вон под тем абажуром а-ля чепчик моей бабушки? – Француженка кинулась к мистеру Хендерсону Брауну. Но не хищной птицей-стервятницей. Чувственность окутывала ее, будто шелковый шейный платок.

Правда, думаю, мистер Браун вряд ли бы заметил, если бы Соланж уселась к нему на колени и принялась расстегивать его жилетку. Это все игра моего воображения или он действительно как-то посерел с тех пор, как я его впервые увидела?

– Простите меня. – Мистер Браун уныло обхватил себя за колени. – Я вообще не играю в карты. – Взгляд его переместился на стенные часы с деревянными листьями, обрамлявшими циферблат в форме скворечника; а когда из часов выскочила кукушка, Браун вздрогнул, будто укушенный, птица же невозмутимо прокуковала десять раз. Я вдруг вспомнила "птичьи клетки", мерно покачивавшиеся в ушах Гиацинты, когда она чеканила зловещие предсказания Шанталь: "…и написано то не на стенах… а в книге".

Эрнестина, взяв в руки "Мамочку-монстра", бегло пролистывала ее с торжественно-мрачным выражением лица.

Мистер Браун почесал бровь:

– Что, интересно, происходит на этом их собрании?

Велико было мое искушение запихнуть его подальше в угол. Мне бы ваши заботы, мистер Браун!

Графиня потрепала его по руке:

– Расслабьтесь, голубчик! Красотка рассказывает им, куда лучше поместить вишенку на пироге.

Он с трудом выбрался из кресла.

– Моя Лоис всегда была хорошей женщиной, в церковь регулярно ходила. И с чего на нее нашло это безумие? Сам-то то я ни на одну женщину не глянул – с того самого дня, когда зашел в торговый центр, чтобы купить обручальное кольцо для другой девушки. Продавщицей оказалась Лоис. Она улыбнулась мне – и дело было сделано. Через шесть лет мы поженились.

– Ах вы, старый романтик! – Эрнестина продолжала угрюмо листать "Мамочку-монстра".

– Ни в чем ей не отказывал, подарил семерых детей.

– Tres bon! – Соланж продефилировала к роялю, затем обратно.

Остановившись под портретом Кота-Мертвеца, мистер Браун, очевидно, тоже ощутил в себе признаки трупного окоченения.

– Я всегда ценил ее труды. Когда Лоис наводила порядок в бельевом шкафу, я обязательно хвалил ее. Не уставал повторять, что она самая лучшая стряпуха в нашем городе. Что же случилось? Чего ради ей понадобилось вступать в это чертово, прошу прощения за мой французский… – Соланж покровительственно улыбнулась, – …секретное общество? – Он стукнул кулаком по ладони. – Эта дамочка, Валисия Икс… я бы доверял ей не больше, чем разъяренному носорогу.

По зрелом размышлении я прониклась симпатией к этому мужчине.

– Что поделаешь, у женщин свои потребности, – с грустью заметила я. – Это не означает, что раз в неделю мы испытываем непреодолимое желание пробежаться нагишом по супермаркету, зажав в зубах кусок сырого мяса, однако бельевой шкаф, пусть в нем и царит идеальный порядок, не всегда утешает женскую душу.

Но мои слова утешения впустую сотрясли спертый воздух.

– Не понимаю, как Лоис могла увлечься всем этим! – простонал мистер Браун и безнадежно взмахнул рукой, отправив в лихой пляс канделябр на каминной полке.

Эрнестина оторвала глаза от книги, заложив страницу пухлым пальцем.

– Когда мы вошли сюда, мой Бинго сказал: "Мама, эта комната выглядит так, будто выжидает момент, чтобы кого-нибудь убить".

– Ну конечно! Разве не эта участь постигла злобного дворецкого из "Печального дома"? – воскликнула Соланж. – Ведь его нашли заколотым в самое сердце на том самом подоконнике, верно? – Графиня, сверкая черными глазами, указала на бархатные гардины.

Эрнестина издала тревожное бульканье. Ее пухлые щечки надулись, неожиданно придав ей нелестное сходство с сыночком Бинго. Но не наш разговор был тому причиной.

– Боже милостивый, какая ужасная книга! – Она жадно пролистнула еще несколько страниц "Мамочки-монстра". – В детстве Мэри Фейт переживала "танталовы муки" – ее собственные слова, – живя рядом с этой развратной женщиной. Здесь она рассказывает, что долгие годы считала служанку Бегиту своей матерью. А к Теоле Фейт она должна была обращаться не иначе как "мисс Фейт" – до одиннадцати лет, когда в качестве подарка на день рождения несчастной девчушке было разрешено называть ее Теолой.