глазах светилось страдание и жалость. В руках держали старые полотняные сумки,

раздутые от поклажи. Иногда подходили к студентам и школьникам, доставали яркие

глянцевые бумажки. Что-то с жаром говорили, пытались всучить. Но молодежь не

реагировала. Более воспитанные выслушивали с тоской в глазах и вымученными

улыбками, брали проспекты и книжечки. Но тут же украдкой бросали в урны.

Остальные или сразу отказывались, или хамили, ругались. Старушки всякий раз

улыбались, шли дальше не обращая внимание на смех и угрозы.

Поравнявшись со мной, разом переглянулись и решительно остановились.

— Молодой человек, — сказала одна. — Давайте поговорим о боге!

Вторая достала из сумки целую пачку ярких бумажек, протянула мне. Я глянул с

профессиональным интересом, улыбнулся. Секты не жалеют денег на хорошую печать,

бумагу, оформление. Только с агентами прогадали. Если б выпустили на улицы

длинноногих пышногрудых девиц одетых в мини, то охочих поговорить о господе

стало гораздо больше.

— А зачем о нем говорить? — хмыкнул я.

Взял рекламу, скользнул взглядом по утопичным картинам рая на земле. Примитивно:

зеленые заросли, детишки и зверье, радостные лица взрослых — мол, свезло так

свезло, вступи в секту и будешь с нами. Хотя и тут приврали. Актеры чересчур

красивые, видно — модели или кинозвезды. Морщинки и прыщики старательно затерты

«фотошопом»… Переборщили, надо ближе к реальности, к жизни.

Одна старушка уперла руки в бока, сверкнула глазами и проскрипела:

— Ну как же, молодой человек! Вы не веруете в бога?

Я поморщился — бабушки наловчились в искусстве ораторства. Таких не

переговоришь. Чем-то сродни тем пробивным парням, что бегают по квартирам и

предлагают купить набор пластиковых ложек или неработающий кухонный комбайн «по

смешной цене».

— Тут очевидно логическая ошибка, — произнес я.

Та, что обвинила в неверии, скрипнула зубами, глянула с негодованием. Вторая

робко улыбнулась. За спиной подруги развела руками, чуть ли не присела:

«Простите, простите… работа такая, в секте кушать не дадут. А то и на улицу

выгонят, дом давно отписан в собственность общины…»

— Надюша, — умоляюще и робко сказала она. — Молодой человек не желает слушать. У

него своих проблем полно. Давай оставим…

— Нет! — фыркнула первая, посмотрела на меня с вызовом. — Какая ошибка?

— Ведь бог есть? — спросил я.

— Конечно, есть!

— Тогда зачем в него верить? — произнес я с ехидцей. — Верят в несуществующее. А

бог есть. И говорить… Держу пари — господа замучила икота…

Старушка побагровела, сжала кулаки и прошипела:

— Покайся безбожник! Покайся! И у тебя останется шанс!

— Шанс для чего? — усмехнулся я, указал пальцем на обложку книжечки. — Попасть в

зоопарк? Увольте. В аду теплее и компания веселая.

Бабушка распахнула рот, чтобы выдать очередную гневную тираду. Но напарница

ухватила за руку, потащила прочь. Зашептала на ухо, морщась с досадой. Первая

кивнула, неохотно дала себя увести. Обернулась, рявкнула напоследок:

— Ты будешь гореть в аду!

Я усмехнулся в ответ как можно светлей и чище, помахал рукой. Отвечать нельзя –

сразу вернется, с пеной у рта начнет доказывать правоту. И опять проиграет.

Фанатику трудно вдолбить жизненное, прикладное. Но поиздеваться можно. Хотя

удовольствие весьма сомнительное.

Любопытство заставило присмотреться к уходящим старушкам. Вокруг злой и гневной

— чистейшее белое сияние, яростное и горячее. А та, что сговорчивей и проще –

сгусток концентрированного мрака, холодного и глубокого как космос. В глазах

мигнуло, словно сменились линзы на приборе ночного видения. Дыхание перехватило.

Парк исчез. Вместо него — бескрайняя серая равнина с островками желтой чахлой

растительности. Первая старушка превратилась в прекрасную молодую

деву-воительницу с пламенеющим мечом в руке и гривой густых волос. На спине

крылья сотканные из солнечного света, сочное красивое тело укрыто пластинами

прочнейших доспехов. А вторая — нечто невообразимо мерзкое, слизистое и

мохнатое. Из шишковатой бурой туши торчали короткие лапы, на спине — шипастый