Только что объявившийся сосед, опять забормотал.

–  Ты кто?
– без обиняков перебил Илья. Не на приеме.
– Эй! Ты откуда проявился?
– 3 Харьковчины.

–  Давно здесь?

–  Тры ж дни. Сегодня выпускать збиралыся. Теперь еще тры сидэть.

–  Из за чего?

–  Из-за тебя!
– внезапно озлился собеседник.
– Свет ему подавай. Ой, Божечки, Божечки, - и далее плачущим голосом: - За что караешь? Я ли не молился, Я ли на храм не жертвовал, свечей не ставил? Прости мне грехи мои. Не виновен. Только приказы исполнял.

–  Из какого ты года проявился?

–  Отстань. 3 сорок четвертого.

–  Век какой?

–  Отвяжись. Ничего тебе не скажу. Донесешь!

–  Придурок!
– озлился наконец и сам Илья.

–  А я вот удавочку совью и на шею тебе накину, как уснешь, - прошипел сосед.

Общаться расхотелось. Лучше бы вообще не начинал.

Предрассветный сумрак окончательно вогнал в тоску. Расползлась сырость. Стена стала влажной. На коже куртки осела холодная испарина. В дальнем углу давно перестали кашлять, дышать, впрочем, тоже.

Розоватую, протянувшую в окошко один единственный хилый пальчик, зорю встречали трое живых и один труп. Первый в этой жизни /если она - жизнь/.

Простота и быстрота, с какой труп образовался, Илью доконали. Или началась, давно ожидаемая, реакция на стресс? Он сидел на корточках, привалясь спиной к стенке, и трясся в крупном ознобе. Зубы клацали. Свалиться бы на пол, закрыть голову руками и взвыть. Но глаз сам, уголком, краешком наблюдал за живым соседом.

Удавочка, которую тот посулил, крепко запала в душу, и теперь свивалась там черными кольцами.

Три дня вялый тусклый свет из щели под потолком отмечал смену времени. Менялся караул. Приносили еду. Шевелился, заставляя насторожиться, сосед. Душно, волгло, муторно, пусто. Чтоб тебе пусто было! И стало по слову его. Или Его? Илья сваливался в воронку депрессии и выныривал обратно. Существование плелось на грани вялого безумия. Или нирваны? Но грязненькой и скучной: не холодно, не голодно, не больно. Нирвана, блин, при одном трупе, одном сумасшедшем, одном вертухае. Не возникало даже легких позывов к действию. Куды бечь? Некуды!

Отбегалси, соколик. Нет, сокола летают. Бегают, все же, страусы. Вот и ты, милай, сунь головушку в песок и жди, пока по заднице ни наладят. Дома бы метался, решетки взглядом плавил, а сердца - глаголом. То - дома. А ты где? Во-во.

Из кисельной меланхолии вывел сосед. Когда принесли кашу, он попытался завладеть посудиной Ильи. И не то что бы есть так уж хотелось, но - гадют - надобно отреагировать. Отреагировал адекватно: отобрал у харьковчанина сваю миску, да еще погрозил тому, до смешного маленьким, аккуратным, сувенирным ножом. Хуже другое: бывший врач И.Н.Донкович был готов пустить свое оружие в ход. Затмение, да и только. Соседушка убрался в свой угол и больше на добавку не претендовал. А Илью накрыло сознание собственной гнусности. Каша показалась сухой как песок.

Илья глотал ее под ехидное верещание внутреннего голоса: давай-давай, адаптируйся. Потерять человеческий облик, сэр, очень даже просто и быстро. А ТУТ и стараться не надо. Само пройдет.

Кашу Илья доел и устроился на полу у стенки. Брезгливость, заставившая почти сутки сидеть на корточках не касаясь ничего руками, давно прошла. Вставал он теперь, опираясь о никогда не мытый, пол. Насчет нужды справить, в углу имелась дырка. Тоже по началу испытывал определенные неудобства. Привык. И даже подумал как-то: перемести тонкого, умного, нервного интеллигента рафинэ в иное время-пространство, да окружи его там теплом и заботой, обеспечь тепличные условия - съедет с катушек, зазвенит крышей, от раздирающих противоречий, и пойдет ловить чертей простынкой.

Нет, чертей с перепою ловят. А может, Илья, сломавшись под грузом, навалившихся в последнее время проблем, банально запил - просто, как нормальный русский мужик - и теперь пребывает в городской психушке? Вот было бы здорово, вынырнуть из сумрачного бреда в отделении дорогого Пал Иваныча. Ребята вокруг все знакомые.

Строгие анестезистки в глаза заглядывают. Илья зажмурился, напрягся даже, ожидая исполнения такой простой, такой реальной в сущности мечты.

И лязгнуло, и загрохотало, и стал свет.

В зал заседаний торжественно входила комиссия-трибунал. Да еще охраны на каждого по одному. Еще - людишки, - темно, лиц не разобрать, - одетые в пестрые маргинальные тряпки. Свидетели? Присяжные? Во, прогресс в Аду! Илья мигом оторвался от видения реанимационной койки. Реально, просто и понятно даже, наверное, трупешнику в углу - суд идет.

Трибунал расселся за столом. Далеко друг от друга, однако, устроились господа заседатели. Илья, наконец, рассмотрел их в подробностях, благо, натащили факелов.