Тупик! Илью окружали серые, сложенные, из плохо тесанного камня, стены. Слева чернел старыми досками притвор. Последним усилием, задыхающийся человек, кинул себя на дверь и замер распластанной бабочкой.

А за спиной уже, одышливо, сипел страж. Не сразу нагнал. Трудно гоняться плотному коротышке за длинноногим, жердястым Ильей.

Когда гипоксическая чернота немного рассеялась, взгляд наткнулся на шляпку гвоздя: широкую, без обязательного рифленого следа промышленного штампа. Рядом еще один. Ковали вручную. Илья потрогал - железо оно и есть железо - и, не оборачиваясь, задал свой самый главный вопрос:

–  Я в Аду?

–  Эк, куда хватил!
– Преследователь повеселел, заперхал. Смеялся так.
– Итъ, почти все про Ад-то спрашивают. Да ты не стой, садись вон на приступочку. Бежать-то больше не будешь?

Илья мотнул головой.

–  А и не надо. Возьмем заречную Игнатовку или остров Крюковку. Говорил я уже про них. Только там много хуже чем у нас.

–  Ты погоди, - перебил Илья стражника, который устроился рядышком на каменной колоде.
– Город ваш где? Где находится?

–  На земле. А как звать не знаю.

–  Кто-нибудь знает?

–  Неа.

–  Сам ты как сюда попал?

Стражник крякнул, помолчал. Илья сгорбился, в ожидании ответа.

–  Мы с отцом в Полоцк шли. Две подводы, людишек человек десять, может больше, не помню уже. Замешкались на болоте. Гать там. Я в сторону от торной дороги отошел.

Оборачиваюсь и будто издали вижу: люди мелкие как мураши копошатся. На меня никто не смотрит. Потом пропали. А я тут оказался. Ровно помер и воскрес.

Сначала тоже помстилось: в подземном царстве, у Трехглавого. Ан, нет! Солнце светит. У Трехглавого какое солнце? Деревья хоть и не наши, а головами вверх растут. Люди как люди, только разные.

–  У вас одинаковые были?
– машинально спросил Илья.

–  Не так. И у нас конечно: поляне, древляне, полочане, печера, весь, чухна белоглазая. Здесь по другому. Друг друга не понимают. И у нас полянин с хазарином не сговорятся. Так толмача найдут. А здесь речь вроде понятна… а не понятна.

Господи! Что за хренотень навел, Ты, на несчастного раба своего? Понимают, не понимают… а ведь и я не понимаю! То есть каждое слово по отдельности - да. А смысл ускользает.

Следующий вопрос вылетел по инерции:

–  Правил у вас кто? Царь, князь, исправник? Армия? Законы?

–  Не ведаю что такое армия. А правили: в Киеве Асколъд, в веси у нас отец мой, в Новгороде - не помню. Там только-только нового посадника крикнули.

Перед Ильей была четкая и занимательная как рисунок душевнобольного картина - масса продуманных деталей и полный смысловой абсурд. Дохристианская Русь!

Аскольд и Дир, Рюрик где-то на подходе. Или - уже? Не помню. Вещий Олег отмстил неразумным хазарам… а тут я к ним. И что с этим со всем теперь прикажете, делать?!

Жить, робко трепыхнулось тело. Нет! завопил, плавящийся от напряжения мозг.

Только вот час назад фантики от презервативов в глаза лезли, тинэйджеры на мосту целовались.

Бежать! Бежать…

В неведомую Игнатовку? В Крюковку?

К старому римскому колодцу! Разлететься о камень, долбануть головой холодную твердь: пусти обратно, под удар бампера.

–  Вернуться как?
– едва выговорил Илья онемевшими губами.

–  На площадь?

–  Нет. Туда, откуда пришел.

–  Не получится. Камень-то, на котором человек проявляется, даже своротить пытались. Ничего за ним нет. Раньше водяная жила была, да высохла. Не раз его ворочали. Городской совет так приговорил: к камню стражу приставить, чтобы, значит, не допускать разора. То есть, не городской совет, конечно, а нашей слободы.

–  Игнатовка, Крюковка. А ваша, как называется?

–  Название, эва, много раз менялось. Борисовкой, Пучиной, помню звали, Скуратовкой, потом Томазовкой, Симоновкой, потом много еще как. Однова Ленскими горами нарекли.

–  Может Ленинскими?

–  Ага, ага. Дитлаг был. Еще Эль…не выговорю. Это, когда ромеи да арабцы один за одним пошли.

–  Сейчас-то как зовется?

–  Решили по имени слободского головы название давать. Стало быт сейчас - Алмазовка.

За разговором жуть и темная душная пелена немного отпустили. Слегка понужаемый стражем, Илья поднялся. Они двинулись в сторону площади, с которой началась жизнь Ильи Николаевича Донковича /если оно - жизнь/ в городе Дите.

Площадь, по трезвом рассмотрении, оказалась совсем маленькой. Посередине пыльным монументом торчал колодец, в плиты которого стучи, не стучи - бестолку. Оттуда они свернули в широкий пролом между домами, за которым начались щели и повороты.

Улочки петляли и загибались до ощущения, что топчешься на одном месте. Илья уже решил, что его специально морочат, когда очередной переулок вывел к перекрестку.

Та же брусчатка, тот же скудный городской ландшафт. Но здесь наличествовали люди.