— Не скажу, — ответил Авдеев.

— Почему? — удивилась Юлия.

— Вы будете смеяться.

— Почему я должна смеяться?

— Не знаю, все смеются.

— Что за глупости, не буду я смеяться.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Авдей.

— Вашу фамилию я знаю.

— А я называю свое имя, — Авдеев Авдей.

Юлия прыснула.

— Ну, вот видите, я же говорил, — сурово заметил Авдеев.

— Знаете что, — возмутилась Юлия, — сами виноваты, если бы вы не сказали, я бы и не подумала смеяться; ведь по сути ничего смешного здесь и нет.

И снова засмеялась.

— Вот все так говорят, а все равно смеются.

— Я поняла, — сказала Юлия, — вы специально так делаете, чтобы люди смеялись, а потом чувствовали неловкость перед вами.

— Для чего же, по-вашему, я это делаю?

— А чтобы чувствовать свое превосходство над ними.

— Уверяю вас, мне не нужно предпринимать что-то дополнительно, чтобы ощущать свое превосходство.

— Какая самоуверенность, — сказала Юлия, а про себя подумала — наглость, — значит и надо мной тоже.

— Естественно.

— Отчего же?

— Оттого, что я мужчина.

— Скажите пожалуйста, а над своим боссом вы тоже чувствуете превосходство? — спросила ехидная Юлия.

— Вы имеете в виду вашего мужа?

— Именно его.

— Не во всем, в бизнесе он смелее меня, но многие его проекты терпят фиаско, если, конечно, он не препоручает их мне, а уж я могу вытянуть любой проект.

— Я передам ему ваше мнение, — пообещала Юлия.

— Не трудитесь, это его слова, — сказал Авдеев.

— Понятно, а вы когда-нибудь улыбаетесь?

— Конечно, — сказал Авдеев и улыбнулся.

— Да, действительно, — констатировала Юлия, — и как-то вы похорошели сразу.

— Правда, вы находите?

— Нахожу, иногда, правда, от вашей улыбки бросает в дрожь.

— Ну что вы, просто зябко сегодня, осень все-таки, поэтому в вас происходит подмена ощущений. Вам холодно, вы дрожите, в это время я улыбаюсь, и вам кажется, что причиной дрожи является моя улыбка.

— Кажется, он издевается надо мной, — подумала Юлия и заявила:

— Знаете что, я еще в своем уме, чтобы отличить дрожь от холода, от дрожи от ужаса.

— Хорошо, я больше не буду улыбаться, — согласился Авдеев, — тем более что мы почти пришли.

— Какая связь? — спросила Юлия.

— Иконы надо рассматривать с серьезным выражением лица.

— Почему?

— А вы, когда-нибудь видели икону с изображением улыбающегося святого? Нет! То-то же. Ведь не будешь улыбаться, глядя на серьезного человека, он подумает, что вы с ним заигрываете.

— Кто подумает, — недоуменно спросила Юлия.

— Известно кто — святой.

— Не святотатствуйте, — одернула Авдеева Юлия и осенила себя крестом, затем спросила с подозрением:

— А может быть вы атеист?

— Нет, я просто неверующий.

— Какая разница?

— В слове атеист есть что-то воинствующее, а я просто неверующий; вернее верю во все религии мира, в иудаизм, христианство, ислам, буддизм, даже в Вуду, я очень доверчивый.

— Что же вы потащились со мной иконы лицезреть.

— Как что, шеф приказал.

— Значит по принуждению.

— Да.

— А самим не интересно?

Пожал плечами.

— И вам не приятно провести день с красивой девушкой?

Авдеев кашлянул и сказал:

— Ну, скажем так, если бы не это я бы нашел возможность отказаться, потому что вышеуказанное обстоятельство несколько меняло дело.

— Ну и, слава Богу, кажется, мы пришли!

Точно так.

— Несмотря на будний день, на выставке было много посетителей, особенно детей; у гардероба стоял шум, как в школьной раздевалке. Авдеев помог Юлии снять плащ.

— Сейчас что, каникулы? — спросил он.

— Нет.

— Почему же так много детей?

— Как почему? Привели на выставку икон, приобщают к религии.

— Понятно, второе крещение Руси.

— Скорое возрождение.

— А знаете ли вы, Юлия, что в Византии из-за этих икон была серьезная заварушка, так называемое иконоборчество, борьба против культа икон.

— Что вы говорите? Когда же это было?

— В восьмом или в девятом веке, не помню точно.

— И что из этого следует?